Андрей Посняков 
Кольцо зла

Русич – 5

Андрей Посняков
Кольцо зла

Глава 1
Май 1405 г. Великое Рязанское княжество. День пионерии

Нельзя сказать, что Крису Кертису плохо жилось. С точки зрения человека, который привык довольствоваться малым, у него было все…
Творческий путь «Дип Перпл»

– Эх, пошли, пошли, милаи! – селянин подогнал лошадей, а сам чуть ослобонил соху – помочь взобраться на холм. Можно, конечно, было б и не сеять тут, в низинке, да что ж, на овес пойдет – тот в сырости соком нальется, развесистей станет, кистистее… однако ж можно и не угадать – какое лето? Ежели дождливое выпадет – почернеет солома и ни одна скотина ее нипочем есть не будет, считай, зря и сажали… Лучше уж тогда бы ячмень – хоть и истощает землицу куда больше, чем овес, да и по урожаю – ровно вполовину меньше.
Не доезжая поля, Иван слез с коня, бросил поводья подбежавшему служке – вихрастому синеглазому пареньку‑отроку в сермяжной рубахе, портах и чистых онучах с лыковыми лаптями – подошел к борозде, нагнулся, помял в ладони землю и, сжав в кулаке сухой ком, выпустил – комок легко рассыпался при падении, значит, все было как надо, значит, сеяли вовремя, значит…
– Нешто мужики не ведают, когда сеять, боярин‑батюшка? – обиженно воскликнул отрок, да еще носом шмыгнул, дескать, что же мы тут, все дураки?
Иван снисходительно усмехнулся, пояснил, словно совсем уж неразумному чаду, хоть на вид парню было лет двенадцать – кое‑что уж соображать должен:
– Не в том суть, что не ведают, а в том, что пригляд хозяйский в каждом деле нелишний. Пойми это, Пронька, и глупых вопросов больше не задавай.
– Что ты, что ты, боярин‑батюшка! – отрок испуганно упал на колени. – Не гневайся, Иване Петрович!
Иван улыбнулся:
– Да не гневаюсь я, уймись.
Поправив накинутый поверх легкого полукафтанца охабень – длинный, добротного немецкого сукна, с просторными рукавами и узорчатым воротом – он, щурясь от солнца, вгляделся в поле – свое поле, вотчину! – эх, не видать и конца, и края… это потому что на холме, вот и кажется, что тянутся черные борозды аж до самого горизонта. Правда, и так сказать, не маленькое поле, почитай что до самой реки, до рощицы, где распустили клейкие листочки березы – пора овес сеять, примета верная. Да, немало землицы… и это еще не считая той, что в аренду‑издольщину отдана, на оброк – много Иван не брал с оброчников, потому и уважали его крестьяне, знали, боярин Раничев – хозяин рачительный да защитник славный – соседний Ферапонтов монастырь, отпор получив, давненько уж на их землю не зарился. Попробовал бы только…
Раничев потрогал висевшую на поясе тяжелую тюркскую саблю – подарок великого Хромца – Тимура. – Он так и не смог расстаться с привычкой повсюду таскать за собой боевое оружие, слишком уж много пережито было, слишком…
Пахари пахали землицу под овес, под ячмень, под гречиху, большая же часть поля давно уже была вспахана во гряды, да не один раз, «двоением» – селяне бросали в землю рожь, тут же бороновали. Ласковое майское солнышко, согревая землю, весело сияло в небе, в кустах у овражка пели жаворонки, недовольно перелетая с место на место – гоняли, чтобы не поклевали посев – чирикали воробьи, на лужку, ближе к реке, паслось стадо.
– Пронька, – помахав рукой мужикам – те увидали, боярина, поклонились в пояс, однако работу не прекратили, весной день год кормит, – Иван обернулся к служке. – А ну‑ка, что там Колумелла‑римлянин про сев пишет?
Отрок вдруг покраснел, сконфузился:
– Каюсь, вчерась не прочел, батюшка! Не до того было – с боярышней на луга ходили, песни петь.
– Так она ж не с тобой ходила, с девками, – удивился Иван.
– Так и нас, служек, взяла… Нечего, сказала, в этакой день в избе сидеть.
– А что за день вчера был?
– Так Федот‑овсянник же! Как раз пора овес сеять.
– Ну да, ну да, – пряча усмешку, покивал Раничев. – У вас, почитай, каждый день праздник. Как там говорят, про Федота‑то?
– А разное, – Пронька засмеялся. – Говорят, придет Федот – последний дуб листы развернет, коли на святого Федота на дубу макушка с опушкой, будешь мерять овес кадушкой, а еще…
– Ладно, ладно, охолонь, – Иван махнул рукой, и отрок послушно замолк. – А Колумеллу ты зря не читал!
– Так батюшка! Я ж и без этого римлянина все по хозяйству знаю, да как и любой наш мужик, – моргнув, зачастил отрок. – Береза распускается – пора овес сеять, яблони цветут – сей просо, ну а коли можжевельник зацвел, можно и ячмень в землицу бросать.
– Вижу, знаешь… – усмехнулся Раничев, но не отстал. – А удобрения? Про то ведь у Колумеллы много написано.
Пронька закусил губу, немного подумал и выпалил, почти не делая пауз между словами:
– Самолучший навоз – коровий, овечий, козий, лучше всего повыдержать его годик, а уж потом на поля – на десятину сорок возов, а на ячмень, коноплю, пшеницу – и куда поболе. На снег навоз класть не стоит – вымерзнет, да и сорняки пойдут, метлики. Окромя навоза еще можно золу в землицу бросать, ил да перегной лесной.
– Вижу, вижу, знаешь, – Иван кивнул. – Однако римлянина я тебя читать и переводить заставлю не только из‑за хозяйства… Язык, язык учи, латынь – она многого стоит, в любом чужеземном царстве‑государстве тебя поймут, пойми, мне глупые да ленивые слуги без надобности, а не будешь учить – в деревню отправлю.
Отрок бросился боярину в ноги:
– Не надо в деревню, батюшка! Лучше высечь вели.
– И велю, коль лениться будешь… Ладно, не реви. Пошли, не будем мешать пахарям – в Чернохватово, к Захару съездим. Песни‑то какие вчера пели?
– Боярышни любимые – она и запевала…
Иван вскочил в седло, обернулся:
– Ну‑ка, спой, все веселей ехать.
– Клен ты мой опавший, – неожиданно чистым высоким голосом начал отрок. – Клен заледенелый…
– Что стоишь, нагнувшись, под метелью белой? – с удовольствием подпел Раничев, и вот уже затянули громко, на два голоса:

Или что увидел? Или что услышал?
Словно за деревню погулять ты вышел.

Иван перестал петь, слушая, как чистый отроческий голос, отражаясь эхом в березовой рощице, разносится над рекой, над полями и лугом. Хорошая была песня. Раничев задумался – интересно, и где ее выучила Евдокся – законная супружница и мать его детей, боярышня из древнего рода? Наверное, в тысяча девятьсот сорок девятом году – где уж больше? Хотя, а пели ли тогда Есенина? Наверное, пели… В пионерском лагере – вряд ли, а вот там, на дальней, затерянной в густых лесах ферме, вполне могли, вполне. Иван про себя усмехнулся – это ж сколько лет‑то прошло? Три… да, вот уже скоро будет три года, с тех пор, как… Подняв руку, он посмотрел на часы – кварцевые, марки «Ракета». Хорошо, хоть на батарейках, потому и идут три года, да и еще лет десять пройдут – надежные.

Там вон встретил вербу, там сосну приметил,
Распевал им песни под метель о лете.

А и в самом деле, хорошо поет парень! Не зря Евдокся его на луга брала, положительно, не зря. Хотя и он, Иван Петрович Раничев, певец не из последних. Это здесь он боярин и именитый вотчинник, а там… в начале двадцать первого века…
Директор Угрюмовского исторического музея, меломан, балдеющий от хард‑рока и блюза, да и сам что‑то подобное исполнявший в любительской группе, где играл на бас‑гитаре и пел. Выступали обычно по вечерам, в кафе «Явосьма», поначалу – с чем‑нибудь типа «One Way Ticket» или там «I,ll Meet You At Midnight», а потом, ближе к ночи, и до «Блэк Саббат» доходило – кто сказал, что под «Параноид» плясать нельзя? Очень даже можно, тем более публика к этому времени подбиралась вполне соответствующая, правда вот Макс, хозяин «Явосьмы», канючил… Боже! Да было ли это? Тот страшный вечер, вернее, та ночь… Гроза, синие вспышки молний и черная фигура в главном зале музея. Абу Ахмет, человек со шрамом – он похитил перстень, для того чтобы убить Тимура – и погиб сам от руки кособородого Никитки Хвата, обельного холопа молодого боярина Аксена Колбятина сына Собакина, красавца с жестоким и гнусным сердцем, едва не погубившего Евдоксю да и самого Ивана. Уже три года – да‑да, три – как Аксен мертв, а вот поди ж ты, все еще видится в ночных кошмарах. Как и Тимур, Тамербек, Великий Хромец и потрясатель мира. Именно Тимуру вынужден был какое‑то время служить Иван, именно Тимур подарил ему колдовской перстень – золотой с загадочно мерцающим изумрудом – тот самый, что похитил когда‑то Абу Ахмет. Не верится, но уже десять лет прошло с тех самых пор, как Раничев впервые объявился в Угрюмове… не в том, в котором прожил почитай что всю жизнь – исключая армию и учебу в ЛГПИ им. Герцена – в другом, образца одна тысяча триста девяносто пятого года… Именно тогда он и встретил зеленоглазую красавицу Евдоксю, не осознавая еще, что встреча эта изменит всю его жизнь.
Иван посмотрел на перстень, который всегда носил на безымянном пальце левой руки – он считался для перстней главным, именно к нему шли артерии прямо от сердца. Изумруд тускло блеснул… Вот именно, что тускло – это означало, что вернуться обратно в свое родной время – а именно этому и служил перстень – Иван не сможет уже никогда, даже несмотря на вызубренное назубок заклинание – «Ва мелиск ха ти джихари…». А и нужно ли обратно? Что там? Пыльные залы, подсиживания, интриги и откровенная зависть – все это претило Ивану с Евдоксей, жалко вот только было оставить друзей – соло‑гитару Вадима, Веньку‑клавишника, ударника Михал Иваныча – встретиться бы хоть еще разок с ними! Однако, взяв с собой Евдоксю, Раничев чувствовал – не для нее это время, даже в сорок девятом году, куда занесло их злой волею магрибского колдуна Хасана ад‑Рушдия, боярышня чувствовала себя куда как лучше – и вожатой в пионерском лагере, и потом, дояркой на колхозной ферме. Может, люди тогда были лучше, искренней, что ли? Иван даже как‑то – уже здесь, в вотчине – заговорил на эту тему с женой, та просто пожала плечами:
– Не знаю, что и сказать. Понимаешь, Иване, те, что были и в лагере и на ферме… они, как наши, как вот здесь, в княжестве. Простые, понятные и, как ты сказал – искренние. Другое дело, там, в тех, чужедальних временах – каждый сам себе на уме, каждый сам за себя, говорят одно, делают совсем другое, думают третье. Как так можно, Иван?
Раничев и сам не мог сказать – как так можно? Можно, чего уж там… Но чувствовал, чувствовал, как постепенно обрыдло все, и ничто уже не радовало: ни дружеские пирушки, ни работа, ни даже музыка. Да и больно было смотреть, как чахла Евдокся… А потом, разбирая летописи, Иван вдруг наткнулся на описание бесчинств, творимых над его людьми алчными соседушками – Ферапонтовым монастырем, где был архимандритом старый недруг Раничева Феофан, и толстым боярином Ксенофонтом. Вот тут уж душа не выдержала, сорвался. В прямом смысле – взял Евдоксю за руку, прихватил с собой музейный экспонат – ППШ, и – «Ва мелиск ха ти джихари…». Подействовало! Первой же очередью скосил Ксенофонта да личного его палача, освободил своих – Лукьяна‑воя да отроков, Евсейку с Куземой – теперь уж они куда как ладные парни, все девки заглядываются. Жаль вот только, весь магазин расстрелял – уж больно зол был, так бы ведь, может, автомат – вернее, пистолет‑пулемет, под пистолетный патрон сделанный – и пригодился когда бы… Хотя, после смерти старого князя Олега Ивановича, ало кто из соседей наглеть осмеливался, знали – Федор Олегович, новый рязанский князь, благоволит Ивану. Но, по мелочи, конечно, пакостили – в овес коней пустят, в рощице самовольный поруб устроят, да мало ли. Да в этих случаях автомат (пистолет‑пулемет) и не нужен был, своими людьми обходился, не люди были – золото. Осанистый староста Никодим Рыба с сыном Михряем, статью в отца удавшимся, Хевроний Охлупень, тиун – худющий, жукоглазый, умный – Захар Раскудряк, рядович из Чернохватова, впрочем, какой там рядович? Давно уж тот ряд истек… Подался Раскудря в купцы – у моста на паях с Иваном да с Хевронием соорудил торговый рядок – торговлишка шла живо! Вот сейчас Раничев туда и ехал – посмотреть, как да что.
Из‑за ольховых зарослей проглянула вдруг река – широкая, синяя, с волнующейся, слепящей глаза, дорожкой от яркого солнца – по реке медленно проплывали торговые суда – струги, некоторые, увидев рядок, сворачивали, не доходя до моста – в рядке Захар продавал не только пиво да мед, еще и гвозди, шкворни, доску, все, что потребно для мелкого судового ремонта.
– Здрав буди, Захар, – подъехав к рядку с разложенными товарами, Иван спешился, глядя, как приказчик – юркий молодой парень, Онфим, деловито взвешивал на весах гвозди.
– Да ты поболе, поболе сыпь! – пристально глядя на весы, приговаривал рыжебородый ярыжка с причалившего недавно судна, на что Онфим важно кивал и сыпал «поболе».
Захар – высокий мужик чуть помладше Ивана, с красивым лицом и аккуратной рыжеватой бородкой, одетый в добротный армяк и полукафтанье – давно уже заприметил боярина и степенно поклонился, ткнув кулаком в бок увлекшегося торговлей приказчика.
– Здравия и тебе, боярин!
Онифим тоже оглянулся и поклонился:
– Не надо ли чего, батюшка?
– Надо бы, так взял, – пошутил Иван, цепко оглядывая реку. – Что‑то маловато стругов к рядку сворачивают?
К рядку… Сказал и сам усмехнулся. Две крытых лавки с прилавками, амбар, кузницы, гостевая изба – не рядок уже, маленький город. Вот еще церкву сладить да частокол – и хоть сам живи. А что? Место хорошее, привольное – река, холмы, перелески – хоромы встроить, торговлишку порасширить – народ и потянется, и в самом деле, настоящий город возникнет, его, Ивана Петровича Раничева, город.
– Потому маловато, что многого товара у нас и нет покамест, – пояснил Захар. – А то, что из Угрюмова привозим – так они там же и купят. Чего ж переплачивать?
– А вот бы что свое продавать, – Иван усмехнулся, глядя, как тяжело отходит от берега струг. – Чего в Угрюмове нет, или мало… Замки, к примеру, оружье…
– И я про то думал, боярин, – шумно вздохнул Захар. – Да только насчет кузнецкого товару там молвлю – наш Митяй угрюмовскому оружейнику Кузьме покуда не соперник. Молод больно, да и не кузнец он пока, так, подмастерье, молотобоец – коня подковать, гвоздь, шкворень, косу изладить – то да, а вот чего посложнее… Тут опыт требуется, уменье, а где ж Митяю такого уменья набраться?
– С Кузьмой говорить буду, – нахмурился Раничев. – Пускай берет парня в ученье.
– Ага, – Захар усмехнулся. – Оно ему надо, Кузьме? Мыслю, тут бы похитрее чего удумать. Может, кого из тех отроков, что при кузне трутся, к Кузьме в Угрюмов послать? И ряд составить хитро, прописать, чтоб только два лета отрока в подмастерьях держал.
Иван задумчиво покачал головой:
– Думаю, не пойдет на то кузнец. Зачем ему плодить конкурентов? Куда бы подальше отправить отроков… В Переяславль или даже в Москву. Да‑да, в Москву, есть у меня там знакомцы давние, гусли да гудки ладят, и наши не хуже выучатся – чем не товар?
– Хорошая мысль, – одобрительно кивнул Захар. – Только ведь на Москве житье недешево, а?
Раничев усмехнулся, понимал, к чему Раскудряк клонит:
– На учебы скинемся, часть я дам, ну и вы с Хевронием…
– А еще можно с отроками теми ряд заключить, чтобы потом долг выплатили, – подсказал Захар, и Раничев согласно кивнул – мысль дельная.
– Иване Петрович, батюшка, – обернулся к ним Онфим. – Возьми игрушек детушкам. И свистульки глиняные есть, и трещотки.
– Трещотки? – заинтересовался Иван. – А ну, покажь.
Приказчик выбрал несколько игрушек, протянул, и Раничев невольно залюбовался – до чего ж складно было сделано. Вот молотобойцы – потянешь за ручку – бьют деревянными молоточками по наковальне, а вот немножко другая игрушечка, вместо наковальни – чья‑то жуткая узкоглазая рожа.
– Это кто ж такой? – заинтересовался Иван.
– Царь безбожный Едигей, – скромно пояснил приказчик. – Хромого Офони‑резчика работа.
– Чудно, чудно, – похвалил Раничев. – Вы Офоню этого привечайте.
– Да мы и так…
Выбрал себе игрушечку с наковальней – неча детушек рожами страшными пугать, малы еще, чай, расплачутся. Близняшкам сыновьям – Мишане с Панфилом – едва два года исполнилось. Оба крепенькие, краснощекие – Мишаня посветлее, сероглазенький – в отца, а Панфил потемнее, с глазами зелеными, в маму. Так и назвали, Мишаню – Иван в честь деда, а Панфила – Евдокся, опекуна своего покойного, славного воеводу Панфила Чогу, вспомнив. Допреж этих детушек еще народился Алексий, да вот, году не дожив, сгорел в лихоманке, в том ничего удивительного – детишки малые мерли часто. Хотя, шептались слуги, что‑то нечистое было в этой смерти – словно бы оговорил кто‑то малого, да Иван слухам не верил, предпочитал более понятное объяснение.

Вернулся домой, в Обидово, с подарком – наковаленкой – отпустил Онфима, да к жене, эвон, стоит уже на крыльце, ждет, краса‑девица, и не скажешь, что уже двадцать шесть – выглядит, как и раньше, на восемнадцать‑двадцать, не больше, впрочем, и сам Иван не старел – не брало время, может быть, потому что слишком уж вольно он с этим временем обращался?
Боярышня была в алом саяне, расшитом золотой строчкой, ослепительной белизны рубаха оттеняла сияющую зелень глаз, волосы не заплетены, рассыпаны по плечам – стянуты золоченым обручем, кто знает, где и подсмотрела такую прическу Евдокся? То ли в музее, то ли в лагере… явно только, что не на ферме. И, видно, понравилось, так и ходила в вотчине, не обращая внимания на косые взгляды старух да невзначай забредавших монашек.
Вскочив на крыльцо, Иван подхватил супругу на руки, закружил – высокий, сильный, с темно‑русой аккуратной бородкой. Обняв мужа, боярышня со смехом отбивалась:
– Пусти, пусти, скаженный! Что люди скажут?
– А пускай завидуют! – Раничев потащил жену на второй этаж, в светлицу, а там – дверь на крюк, да долой с плеч боярышни летник… а заодно и саян, и рубаху. Глянул – эх, краса‑дева: ноги длинные, стройные, тонок стан, и грудь налита, а чуть припухлые губы уже призывно открыты, да зеленые глаза закатились томно…
Сбросив одежду на пол, Иван обнял боярышню, поцеловал, завалил на ложе – эх, есть, ради кого жить!
Потом развалился на ложе, затянул вдруг:

У беды глаза зеленые!

– Тихо ты, – фыркнула Евдокся. – Дети только уснули.
– А я им игрушку привез, – похвастал Иван наковаленкой. – Оброчник наш, Онфим‑хромой, делал.
– Славная какая, – одобрила боярышня. – Смешная.
– Дети с Настеной?
– С ней… – обнимая мужа, тихо отозвалась Евдокся.
Настена – то была нянька, невысокая пожилая женщина с добрым круглым лицом и покладистым нравом, бобылка‑странница, три года назад прибившаяся в вотчину, да так в ней и оставшаяся, похоже, что навсегда. Раничеву, как и Евдоксе, она нравилась – простая, сердечная, да и песен знала немеряно – а уж к детушкам привязалась, будто к собственным внукам.
– Спят, говоришь? – Иван вдруг подмигнул супруге и неожиданно предложил пойти на луга, к речке.
– Вина с собой возьмем, посидим, искупаемся, а?
– Ну уж, – Евдокся улыбнулась. – Вообще после обеда православные спят обычно… И так люди про нас с тобой невесть что болтают.
– Какие‑такие люди? Наши или монастырские?
– Да монастырские… Нашим‑то что? Был бы оброк поменьше, а там – хоть на метле летай.
– Ну вот, будем еще на кого‑то оглядываться… Так идем? Как раз и праздник сегодня?
– Это какой же? – быстро одеваясь, боярышня озорно сверкнула глазами. – Федот‑овсянник вроде вчера был.
– День пионерии, – ухмыльнулся Раничев. – Сегодня ведь май, девятнадцатое. Помнишь пионеров, лагерь?
– Помню, – кивнула Евдокся. – Славные ребята. И Игорь – мы с ним почти всю осень у бабуси прожили…
– Родичи его – враги народа, – вздохнул Иван. – Ну да, надеюсь, не пропадет, не дурак ведь.
– Не пропадет. Да и боярин тамошний – человек хороший, и тиун.
– Ну да, ну да… – Иван еле сдержал смех. Несмотря на то что Евдокся прожила в сорок девятом году несколько месяцев, скрываясь на затерянной в северных лесах ферме, все же упорно именовала председателя местного колхоза боярином, а бригадира – тиуном.
– Ну идем, чего разлегся? – Боярышня накинула на плечи невесомый шелковый летник. – Сам же говорил – праздник.
Пошли одни – как было заведено, не брали с собой никаких слуг, плетеный туес с вином, холодную телятину, хлеб и все прочее Раничев нес самолично в заплечном мешке‑котоме.
Щурясь от солнца, пошли по дороге к соседней деревушке, Гумнову да, не доходя, свернули к лугам, к березовой рощице, что белела стволами на вершине холма – немало из‑за той рощицы пришлось поспорить с монастырем, ну да ничего, отспорили.
Было тепло, но не жарко, благодаря ветерку, тянувшему с реки прохладу. По ярко‑голубому небу медленно ползли белые облака, а желтые одуванчики казались маленькими притаившимся в густой зеленой траве солнышками. Внизу расплавленным золотом сверкала река.
– Купаться не буду, холодновато, – потрогав босой ногой воду, Евдокся фыркнула.
– Как знаешь, – Иван быстро расстелил рогожку. – А я вот искупнусь.
Он бросился в воду с разбега, вынырнув, помчал саженками на середину, согреваясь – и впрямь, оказалось прохладно. Зато на берегу! У‑у‑у…
– Замерз? – Сидя на рогожке в одной рубахе, боярышня аккуратно вытаскивала из котомки еду.
Раничев хохотнул:
– Есть немного. Давай‑ка вина!
Оба выпили, закусили телятиной с хлебом. Светило солнце, рядом, в рощице, куковала кукушка, и неутомимо стучал по стволам дятел. По реке медленно плыли струги.
– Хорошо, – Иван оглянулся.
Евдокся уже скинула рубаху и улеглась на живот, подставляя солнышку плечи.
– Эх, краса моя, – Раничев ласково погладил ее по спине, рука его скользнула и дальше, к пупку и груди, а губы покрывали поцелуями шею.
– Люби меня, муж мой, – повернув голову, прошептала боярышня. – Люби прямо здесь…
– И не боишься, что кто‑нибудь увидит с реки? – поддел Иван.
Евдокся сверкнула глазами:
– Увидят? Так пусть завидуют!

Иван все‑таки решил искупаться еще, даже хотел было лихим наскоком утащить в воду Евдоксю, но не стал, жалко стало – уж слишком хорошо боярышня пригрелась на солнышке, даже задремала.
Раничев осторожно зашел в реку – а вроде бы куда как теплее стало. Может, это подействовало вино? Нет, и в самом деле теплее. Иван прошел чуть дальше, к омутку, и, оттолкнувшись ногами от дна, поплыл.
– Купаешься, боярин‑батюшка?
Раничев скосил глаза, увидев у ближнего куста, на спускавшемся к реке мыске, красивую темноволосую девушку со смуглым лицом и насмешливым взглядом – Марфену, которую когда‑то выручил из татарского плена. С тех пор Марфена так и прижилась в вотчине, даже вышла замуж за одного из Ивановых оброчников – молодого парня Кузему – которому родила двух детей, но, люди поговаривали – постоянно смотрела на сторону. Только Кузема на оброк, в город – а он выучился горшечному ремеслу, – так Марфена сразу шасть – и на тебе. То с Онфимом‑приказчиком ее видели, то с молотобойцем Митяем. Вот и сейчас…
Поклонившись боярину, Марфена, не торопясь, стащила с себя одежду и, покачивая бедрами, медленно вошла в воду. Поплыла, словно бы мимо, затем перевернулась на спину, выставив над кромкой воды упругие полукружья груди, и с вызовом посмотрела на Раничева. Видно, хотела что‑то сказать, да помешали – у омутка плеснула волна: кто‑то из отроков резво плыл на однодревке, но, узнав купающихся, резко повернул к кустам.
– Как бы Евдоксю не напугал, черт! – в сердцах ругнулся Иван и быстро поплыл к берегу. Марфена проводила его вдруг неожиданно ставшим тоскливым взглядом и тяжко вздохнула.

– Спишь, люба? – Раничев вылез на берег, улегся рядом с супругою на рогожку, прижался к теплому боку.
Боярышня улыбнулась:
– Да не сплю я. Так, вздремнулось просто… Ой, какой ты холодный, словно водяной, брр!
Она прижалась к Ивану, обняла и принялась жарко целовать в губы, так, что…
– Иване Петрович, боярин‑батюшка! – послышался из кустов звонкий мальчишеский голос… и тут же осекся. – Ой!
– Тьфу ты, – сплюнул Иван и, посмотрев на кусты, грозно спросил. – Кто здесь?
– Язм, Пронька.
– Почто?
– Рыбу хотел поудить… Поговорить бы, боярин батюшка, весть важная.
– И принесло же, – подмигнув жене, Раничев быстро натянул порты и рубаху, подошел к кустам, увидев сконфуженно переминающегося с ноги на ногу Проньку, нетерпеливо мотнул подбородком: – Ну? Что у тебя за весть?
Пацан оглянулся:
– Марфена, господине… Слышал, как она посейчас сама с собой разговаривала. Приворожить тебя грозилась!
– Вот это весть! – не выдержав, рассмеялся Иван. – Самое настоящее религиозное мракобесие. Как говаривал когда‑то дорогой товарищ Владимир Ильчи Ленин, которого ты, слава богу, не знаешь и никогда не узнаешь – поповские антинаучные бредни!
– Э, не смейся, боярин, – Пронька зябко повел плечами. – Про Марфену давно на деревне болтают всякое.
– Мало ли, про кого что болтают.
– С нечистой силой она знается, – с придыханием сообщил пацан. – С водяным, лешим, русалками… и еще… и еще Мавря‑старуха к ней ходит, ворожит в баньке. А уж про Маврю все знают – ведьма. Ну как и вправду приворожат тебя, батюшка? Как же ты тогда с боярыней‑то…
– Разберемся, – коротко хохотнул Раничев. – Марфена‑то что, на реке еще?
– Вот посейчас только и ушла, и все нагибалась на лугу, нагибалась – видно, траву приворотную собирала, – Пронька снова поежился. – Боюсь я эту Марфену, – честно признался он. – Бывает, зазовет кого в баньку, а там… Да и с Маврей она не зазря знается. В общем, ты их пасись, батюшка!
– Предупредил – спасибо, – серьезно поблагодарил парня Иван. – А теперь иди, лови свою рыбу. Да смотри, вечером можешь понадобиться.
– Да ране еще возвернусь, господине! – радостно отвесив поясной поклон, Пронька исчез за кустами. Плеснуло весло…
– Ну что там? – уже одетая, Евдокся повернулась в подошедшему мужу.
– Пронька, – коротко пояснил тот. – На рыбалку отпрашивался.
– Хороший парнишка. А как поет – заслушаешься!

Они вернулись в хоромы еще до захода, уселись в светлице, раскрыв выставленные слюдой окна. Далеко вокруг видать – река, луга, рощица, дорога на Чеорнохватово и Гумново, а далеко‑далеко, за лесом – серые стены Ферапонтова монастыря. Много, много изменилось в вотчине за последние три года – уже в Чернохватове не один двор – а целых три, а в Гумнове вообще десяток – большая деревня – молодежь отселилась да пришло несколько арендаторов‑бобылей. Что же касается Обидова – центральной усадьбы, как называл это село Иван – то здесь теперь насчитывалось восемь дворов и боярская – Раничева с Евдоксей – усадьба: просторные, рубленные в лапу, хоромы в три этажа на подклети, высокое резное крыльцо, крытые галереи, смотровые башенки. Просторный двор с овином, гумном, амбарами, чуть дальше – птичники, конюшня, кузница, несколько холопских изб – мало кто желал уходить от Раничева, потому и были холопы – не прогонять же? Да и умных да сметливых слуг средь них хватало, вот хоть тот же Пронька, коий – на пару с Раничевым – учил, сколь возможно, латынь по сельскохозяйственному трактату римлянина Колумеллы. Иван‑то один бы и не сподобился – лень, а вот вдвоем выходило неплохо, вот еще б Евдоксю подбить, но та больше занималась хозяйством, самолично вникала в каждую мелочь. Нравилось ей это дело, хозяйствовать, видно, не зря в далеком сорок девятом году большая фотография боярышни висела на доске почета колхозной фермы. Бывало, с утра, еще до восхода, подымется, проверит все – подворье, огород, птичник – уж потом мужа разбудит – и в церкву, а уж дальше все хлопоты, хлопоты – бывает, и умается, бедная, присядет к окну устало – а в зеленых глазах радость и довольство. Раничев тоже радовался – золотая супруга досталась: и красива, и умна, да еще и хозяйственна, как Алексей Косыгин.
Евдокся иногда вспоминала прошлое – не те времена, что провела в Самарканде под присмотром соглядатаев Тимура, и даже не жизнь в доме опекуна, старого воеводы Панфила Чоги, усадебку которого, исподволь прихваченную хитрым тиуном Феоктистом, давно уже следовало вернуть, нет, больше всего вспоминала Евдокся сорок девятый год, не лагерь, а колхозную ферму, затерянную бог знает где. И Раничев догадывался, почему именно эти воспоминания вдруг заставляли боярышню гордо вскидывать голову: в лагере, скажем, в историческом музее, она была при Иване – а там, на ферме, сама по себе, да еще и отвечала за Игорька – случайно приблудившегося по пути паренька. И люди ее уважали не за то, что боярышня, не за то, что жена Ивана, а за то, что умна да работяща, к тому же и певунья – заслушаешься. Уважение колхозников – а на дальней ферме это еще заслужить надо – Евдокся добилась сама. Своим трудом и своими мозгами – а потому вполне справедливо этим гордилась, да и Иван, скрепя сердце, предполагал – ежели что, ежели не сумел бы он вызволить суженую, не затерялась бы та, не пропала бы – в бригадиры, в орденоносцы бы выбилась. Такую супругу и уважать достойно – не за одну красоту, но и за ум, за ухватистость, за дела. Хозяйство Евдокся держала твердой рукою, иногда, правда, вздыхая о тракторах да электричестве – как бы пригодились в вотчине. Иван даже жалел иногда, что сам историк, а не физик – вообще несерьезные это науки, гуманитарные, языком болтать да в библиотеках копаться любой может, а ты поди‑ка попробуй сложнейшую теорему доказать да еще доказанное применить на практике. Был бы физиком – может, сподвигнулся бы на строительство электростанции, а так… так только о мельницах пока думал. Одну – ветряную, на пригорке хотел сладить – уже и камни под фундамент готовили, а другую – водяную, с верхнебойным колесом – в овражке, отведя туда часть воды из реки. Тут дело явно требовало специальных знаний и навыков, поэтому покуда находилось в стадии проекта.
Зато частокол какой сладили – любо‑дорого посмотреть: все, как положено, со рвом, с башенками – на башнях тех специальные воинские холопы службу несли да охочие люди, всеми Лукъян командовал – ловкий, широкий в плечах, парень со светлой бородкой – потихоньку переманенный Иваном от самого князя. Уж Лукъян в воинском деле разбирался, да и сам Раничев, к слову сказать, не последний в нем был, навострился за десять‑то лет – и сабельному да мечному бою, и косой копейной атаке, и стрелы метать из лука да самострела. Попробуй, появись, ворог! Ну, конечно, с регулярными да многочисленными войсками не совладать, да толок где они, эти регулярные да многочисленные? Тимур умер – и его огромное, сметанное на живую нитку, государство быстро разваливалось на уделы, и наследник – умный, начитанный и непозволительно для правителя мягкий Шахрух – ничего не мог с этим поделать, как когда‑то Владимир Мономах не смог ничего поделать со стремительно разваливавшейся Русью. Развалилась милая, и все. А всякие там «Поучения чадам» и решения Любечского съезда князей – не более, чем сотрясения воздуха. Парад суверенитетов, мать вашу! Правда, сейчас вот другие тенденции наблюдаются, большей частью – в пользу Московского князя. Вот и Федор Рязанский тоже, похоже, туда же… Что ж, в данный момент, наверное, и неплохо это. В Орде Едигей голову поднял, Витовт литовский по‑прежнему оружием бряцает, а есть еще и Тверь, и Новгород…
– Задумался о чем, любый? – неслышно подойдя сзади, Евдокся уселась рядом, посмотрела в окно. Иван подвинулся, приобнял супругу.
– Слуги говорят, странники из Угрюмова проходили, – тихо сообщила та. – В обитель на богомолье. Чай ведь и Троица скоро!
– Надеюсь, их тут приветили, – Раничев почесал бородку. – А может, и вестями какими разжились?
– Да разжились… – боярышня повела плечами. – Не к ночи будь сказано, тати в лесах объявились – на обозы купецкие нападают, да и на крестьян не брезгуют.
– Эва невидаль! – усмехнулся Иван. – Когда их тут не было‑то, татей? Сама‑то вспомни.
– Странники говорят, это не те тати, другие, – Евдокся упрямо качнула головой. – Необычные.
– И что ж в них такого необычного?
– Эти всех убивают, а забирают не все – только серебро, злато, каменья… А недавно до чего обнаглели – иконы из дальней угрюмовской церкви украли. И на что им иконы? Грехи замаливать? Боюсь я что‑то, Иване.
– Ничего, милая, – Раничев крепко обнял супругу. – Не доберутся до нас никакие тати – и частокол имеется, и людишки оружные.
Ничего не ответив, боярышня поцеловала мужа и быстро спустилась во двор – хлопотать по хозяйству, ведь все требовало пригляду – как выполот огород, хорошо ли вычищена конюшня, как дела на сыроварне, да мало ли? Еще к детям успеть забежать, проведать… Раничев даже иногда чувствовал угрызения совести, глядя на мятущуюся по хозяйственным заботам жену, и сам себе казался жутким бездельником, кем‑то вроде альфонса. Пойти, что ли, на задний двор, к Лукъяну? Тот как раз вечером должен был тренировать юных ратников? Или не ходить? Лучше дождаться доклада старосты, Никодима Рыбы, да переговорить с ним насчет мельниц. Никодим мужик умный и жизнью битый, может, и подскажет чего дельного?
В окно видно было, как опускалось за рекой солнце. Еще не оранжевое, не покрасневшее даже, золотисто‑желтое, оно висело в голубом мареве, медленно скрываясь за дальним лесом. Сверкающий край светила уже зацепился за черные вершины, от холмистого берега к реке потянулись длинные темные тени. Послышался звон – в окрестных церквях благовестили к вечерне.
– Можно тебя на пору слов, батюшка? – заглянув в светлицу, в пояс поклонилась Настена, нянька. Круглое добродушное лицо ее выглядело каким‑то донельзя озабоченным и несчастным.
Иван кивнул, приглашая няньку, но та не подошла к нему, а наоборот, поманила за собою. Пройдя галерею, Иван вошел в уютную горницу, любуясь на спящих детей, Панфила с Мишаней. Ишь, сопят, наследники. Что долгонько уже спят, не пора ль будить?
– Глянь‑ко, батюшка! – подойдя к кроватке, нянька показала на руку Мишани. – Эвон, на пальце‑то…
Иван всмотрелся и заметил на безымянном пальце левой руки ребенка узенькую черную полосу – словно кольцо.
– И у Панфилушки так же, – прошептала Настена.
– И что с того? – не выдержал Иван. – Подумаешь, мало ли что бывает?
– Не гневайся, боярин, – нянька вдруг повалилась на пол, а в добрых глазах ее заблестели слезы. – Помнишь Алексия, царствие ему небесное? Уж какой был ангелочек… А вот прямо перед смертью вот эдак вот, на пальчике‑то…
Раничев еле сдержался. Что‑то подобного не припоминал, хотя, конечно, не очень всматривался, не до того было.
– Так ты думаешь…
– Не знаю, – покачала седой головою Настена. – Может, и ни к чему это… Да я ведь, батюшка, боярышне‑то не говорила, тебе только…
– И что ты мне предлагаешь – в церковь или к бабке какой сходить?
– Знающие люди старуху Маврю хвалят, – тихо отозвалась нянька. – Говорят, знающая…
– Ага, знающая, – недоверчиво усмехнулся Иван. – Костер по ней плачет – вот что!
– Ну, как знаешь, боярин, – вроде как обиделась нянька. – Мое дело сказать… А только деток ваших я дюже люблю.
– Да ведаю…
– И ведь вялые они какие‑то в последнее время. Сам от, видишь, спят, не ползают да не скачут. Уж не сглазил ли кто? Ты б, батюшка, сходил к Мавре… а грех‑от потом отмолишь… да, мыслю, и не велик грех‑то.
– Ну да, невелик – с колдуньей знаться! – невесело хохотнув, Иван окинул взглядом детей и вышел из горницы.
Ну и Настена, ну и темная бабка. Подумаешь, какие‑то там пятна! Как там Владимир Ильич‑то говаривал? Мракобесие!
Рассуждая так, Иван все старался отвлечься, выгнать из головы навязанную нянькой мысль, внезапно засевшую так плотно и никак не хотевшую уходить. Хорошо хоть, бабка ничего не сказала Евдоксе, а то бы и та места себе не находила. О предупреждении Настены Раничев думал и во время вечерни, и за ужином, и даже в постели – хорошо хоть утомленная хозяйственными делами супружница сразу заснула и не требовала любовных ласк. Спала крепко, хоть из пушек пали, из «тюфяков», как их здесь называли.
– Э‑эй, родная, – Иван осторожно пошевелил жену. Та даже не дернулась – настолько крепок был сон. Тем лучше, тем лучше… Наверное, в иной ситуации Раничев бы и не решился, но вот сейчас…
Подхватив одежду, он на цыпочках выскользнул из опочивальни и, пройдя галереей, быстро спустился во двор. Опавший месяц висел в черном ночном небе серебряной абордажной саблей, мерцали звезды. Гавкнув, зарычал пес, загремел было цепью и, узнав хозяина, тихо заскулил, заластился.
– Тарзан, Тарзан, хороший, – Иван погладил собаку – огромного, серо‑черной масти волкодава, умного и верного, как, наверное, могут быть одни лишь псы.
Неслышно подошел ночной стражник:
– Что угодно, господине?
Раничев было хотел спросить про Марфену, да прикусил язык – не стоило доверятся в таком деле первому попавшему человеку, пусть даже и многократно проверенному. Не нужно плодить лишние слухи.
– Пронька‑отрок небось спит уже?
– Видал, в каморку свою проходил. Разбудить, батюшка?
– Сделай милость. Я здесь подожду.
Иван снова приласкал пса – Тарзан – это уж он назвал – и задумался: что сказать Евдоксе? Мало ли, проснется вдруг? Ха! Да ведь можно на татей сослаться – сама же про них и рассказывала. Мол, объявились в лесу незнаемы люди – пошли проверять.
– Звал, господине? – неслышно подошел Пронька, тряхнул льняными волосами.
– Звал, звал, – Иван осмотрелся. – Стражник где?
– На задворье пошел, проверить.
– Отлично. Помнишь, ты мне сегодня про одну ведьму рассказывал… запамятовал уж, как ее…
– Мавря‑старуха.
– Да, Мавря… Говоришь, она часто к Марфене ходит?
– Видали люди.
– А Марфена по‑прежнему в Чернохватове живет, у Куземы?
– В Гумнове, боярин‑батюшка.
– Ну да, в Гумнове. Так что Марфена?
Зачем‑то оглянувшись, отрок, понизив голос, поведал, что ведьма шастает к Марфене лишь по ночам, и тогда, когда Марфениного мужа Куземы нет дома. Сегодня как раз его и не было – с утра еще уехал в город за какой‑то особой глиной.
– Мавря с Марфеной в баньке ворожат обычно, – подумав, добавил отрок.
– Это откуда ж такие сведения? – неподдельно удивился Иван и, увидев, как сконфузился отрок, махнул рукой. Понятно – с такими же, как сам, сопленосыми, подглядывает по баням за голыми девками. Ладно…

Пройдя ворота, оба быстро пошли по залитой лунным светом дороге к Гумнову. Лошадей решили не брать – слишком шумно – ни к чему лишние свидетели. Иван и Проньку‑то взял с собой не только лишь потому, что отрок кое‑что знал про Марфену с Маврей, но и – на всякий случай, от излишних слухов. У парня должно было создаться такое впечатление, будто бы это он, Пронька, и виновен в сегодняшнем ночном вояже – он ведь рассказал Ивану о намерении Марфены. Так что, ежели что… Главное, чтоб Евдокся не догадалась, зачем Раничев на самом деле ходил к ведьме – изведется вся.
От Обидова до Гумнова было версты две, если срезать лесом, или две с половиной – ежели по дороге, и чуть больше – берегом. Решили идти берегом – банька‑то у Марфены явно стояла недалеко от реки.
– У меня тут челнок в кусточках, – неожиданно к месту вспомнил Пронька. – Может, на нем?
– Давай, – согласился Иван. – Только тихо.
Вытащив из кустов челнок – хорошо, не рояль – они быстро поплыли вдоль берега, стараясь не цеплять веслами мели, и вскоре оказались у Гумнова – в деревне гулко залаяли псы.
– Греби к берегу, – приказал Раничев. – Вылезаем.
Челнок легко ткнулся носом в прибрежный песок, Иван даже не замочил сапог, а Пронька вообще был босиком.
– Вон, там ее банька, – отрок показал рукой куда‑то вперед, за кусты и запоздало предупредил: – Тут ручьишко, осторожнее, господине.
– Спасибо, уже попал, – едва не упав, язвительным шепотом отозвался Раничев. – Долго еще идти?
– Вона!
Из оконца маленькой баньки вдруг пальнуло тусклым желтоватым светом.
– Обе здесь, – уверенно кивнул Пронька. – Колдуют! Сейчас незаметно к окошечку…
– Жди на улице, – безмятежно бросил Иван и, ничуть не таясь, отворил дверь. – Можно к вам, женщины?
Марфена – бесстыдно голая, с намазанной каким‑то дурно пахнущим маслом кожей, испуганно бросилась в угол. Старуха же ничуть не испугалась и словно бы ждала Ивана.
– Пришел? – скривив губы, как ни в чем не бывало осведомилась она, этакая классическая ведьма, баба‑яга – страшная, горбоносая, с торчащими в уголках рта клыками.
– Спросить кое‑что хочу, бабуся, – вежливо сказал Раничев. Старуха кивнула:
– Спрашивай.
Иван без слов посмотрел на Марфену.
– Выйди, – приказала девушке ведьма. – Там есть кое‑кто, у бани. Можешь развлечься, хе‑хе!
Марфена, не одеваясь, вышла, и снаружи послышался шум.
– Ну? – Мавря нетерпеливо взглянула на гостя, в желтоватых глазах ее стоял жуткий нечеловеческий холод – Иван явно чувствовал его, даже озяб…
– Мои дети…
– Знаю, – старуха осклабилась. – Я многое ведаю – на то и ведьма. Что же про твоих детей… Дай руку…
Иван протянул ладонь.
– Не ту, левую… Видишь свой перстень? На том же месте отметины и у твоих чад. Нехорошие, злые отметины… Чье‑то колдовство… Нет, даже не колдовство… его последствия… Что‑такое… как волны от корабля. Что‑то нужно закрыть…
– Что?!
– Тебе виднее.
Раничев схватил старуху за плечи:
– Ты можешь спасти моих детей, бабка? Я заплачу щедро!
– Нет, – ведьма покачала головой. – Их спасешь только ты сам.
– Как?
– Не знаю. Я лишь могу отсрочить их смерть до следующего лета.
– Спасибо и на том, – Иван облегченно улыбнулся. – Тебе нужно золото?
– Нет, – старуха сверкнул глазами и неожиданно попросила: – Отпусти Марфену.
– Что? – не понял Иван. – Но я же…
– Она все еще любит тебя… И я хочу, чтобы эта любовь умерла. Марфена должна стать ведьмой.
– Но что я могу?
– Вот! – колдунья протянула Раничеву корец с каким‑то дурнопахнущим зельем. – Выпей. Ну, не бойся!
Выдохнув, Иван припал губами к корцу – на вкус все оказалось неприятно, но вовсе не так страшно, как можно было ожидать – колдовская смесь чем‑то напоминала древнее плодово‑ягодное вино за девяносто восемь копеек, которое Иван, будучи в отроческом возрасте, частенько пивал с такими же оболтусами‑друзьями, балдея в беседке детского садика номер пять под музыку группы «АББА» или там «Бони М». Противно, но не смертельно. Особенно – с плавленым сырком.
– Ступай! – взяв корец обратно, усмехнулась ведьма. – Твои дети умрут через год.
Раничев поперхнулся.
– Если ты до того времен не закроешь то, что открыто… Кто‑то, не ты, открыл это… Я не могу понять, что. Что‑то неведомое. Ты знаешь.
– Разберемся, – зло произнес Раничев. – Еще один вопрос. Почему ты помогла мне?
– Ты отдал Марфену. Поверь, она будет хорошей ведьмой.
– Надеюсь, – кивнув на прощание, Раничев вышел из баньки… и нос к носу столкнулся с Марфеной – голой и с каким‑то пустым взглядом.
Не сказав ни слова, она молча прошла мимо – хлопнула дверь. Раничев посмотрел ей вслед и хмуро качнул головой. Неужели и в самом деле отпустил? Как сказал Владимир Ильич… Нет, что‑то совсем не хотелось шутить. Пройдя берегом, Иван поискал челнок, не обнаружил и шепотом позвал Проньку. К удивлению, отрок откликнулся сразу:
– Я тут, за кусточком.
И в самом деле, Раничев обнаружил парня сидящим в челноке в нескольких метрах от берега и почему‑то голым.
– Ты чего это? – удивился Иван. – Купаться, что ли, собрался?
– Какое там купаться, боярин! – задрожав, Пронька обхватил руками озябшие плечи. – Марфена напала, раздела – еле ноги унес.
– Вот дурень, – искренне рассмеялся Раничев. – Коли уже раздела – зачем же уносить ноги? Эх ты, пионер, мать твою за ногу… Ну, греби к берегу.
Усевшись в челнок, Иван погрузился в себя, Вернее, в свои грустные мысли. Невеселым каким‑то выдался нынче День пионерии, вот тебе и праздник. Хорошо, хоть кое‑что вызнал.
На том берегу, у самой воды, ярко горел костер – видно, пацаны пасли лошадей в ночном или ловили рыбу – как говорится, «взвейтесь кострами, синие ночи!»… Утлый челнок с Раничевым и Пронькой медленно плыл вверх по реке, в черной воде отражались…

Глава 2
Май 1405 г. Великое княжество Рязанское. Визит думного дворянина

Я прошу, хоть ненадолго,
Грусть моя, ты покинь меня…
«Песня о далекой Родине»
Р. Рождественский

…желтые усталые звезды.

Год, всего год жизни его малым детям накликала старая ведьма! И практически ничего, ничегошеньки, не пояснила, а только лишь туманно толковала про какие‑то дыры, которые кто‑то открыл, а нужно их закрыть – дыры во времени? Очень может быть, ведь именно они связаны с перстнем – подарком Тимура – и перстень же связан со зловещими пятнами на пальцах детей. Однако что же делать? Назад, в будущее, не пробиться – не помогают ни перстень, ни заклинание, да ад‑Рушдия, старый магрибский колдун, и предупреждал, что талисман потерял свою силу. Ад‑Рушдия… Вот кто, возможно, подскажет ответ! Он был в ставке Тимура, в Тебризе, а затем, скорее всего, последовал за повелителем в Китай, на пути в который – в Отраре – Тамерлан умер. Так где же колдун сейчас? Вернулся обратно в Тунис? Ага, прямо на ножи людям бея – правители не очень‑то любят колдунов, да и вообще, ад‑Рушдия слишком уж наследил в Тунисе – основал секту детей Ваала, устраивал кровавые оргии и похищения людей… нет, вряд ли колдун вернется на родину, скорее, останется в Самарканде… Значит, за год необходимо добраться туда! Что же, дорога знакомая… Только вот, знать бы наверняка – там ли колдун? Может, кто‑то из купцов слышал о нем? Сейчас – в мае, июне, июле – пойдут караваны, значит, нужно поручить верным людям расспрашивать купцов и их слуг. Не может быть, чтобы ад‑Рушдия совсем забросил свои колдовские штучки, наверняка промышляет старым – по городу должны ходить слухи, обязательно должны, магрибинец и сам будет их распускать – в рекламных целях, независимо от того, в каком городе он сейчас живет – Самарканде, Ургенче, Тебризе, Кафе… Всех! Нужно расспрашивать всех восточных купцов! Кому бы только поручить? Лукъяну? Нет, Лукъян – воин, и нужен здесь. Да и вообще, в вотчине лишних людей нет – страда, да и летом работы хватит. Одного‑двух отроков, конечно, можно отправить, того же Проньку да еще кого‑нибудь, но ведь этого мало… Ладно, придется нанять местных, с Угрюмовского рынка, каких‑нибудь сбитенщиков, пирожников, служек. Ну, а если ничего не выяснится, все равно придется осенью – с возвращающимися домой караванами – ехать в Самарканд, ведь только там и можно будет отыскать следы черного магрибского колдуна.
Рассудив так, Раничев несколько успокоился – если верить колдунье, время у него еще было. Правда, не так и много… Иван усмехнулся. Ну, это смотря как сказать! За год‑то много чего можно сделать, если не сидеть сложа руки.

Иван сошел с крыльца и, кликнув Проньку, велел седлать коня. Прокатиться, проехаться до рядка – не столько торговлишку посмотреть, сколько проинструктировать Онфима‑приказчика – чтобы знал, что да у кого спрашивать. Выехал со двора – на этот раз не взял с собой никого, незачем – пустил коня мелкой рысью. Ласковое утреннее солнце паслось в вершинах берез, нежно‑зеленых и клейких, вдоль оврагов начинала зацветать черемуха – близились черемуховые холода, могли и дожди пойти – успеть бы с севом. Подумав, Раничев свернул к полям – уже больше половины было засеяно, но много и оставалось – успели бы…
– Бог в помощь, работнички! – осадив коня на краю поля, прокричал Иван. Крестьяне на миг оторвались от работы, поклонились, старшой – Федот, кряжистый чернобородый мужик – подошел к боярину и, еще раз поклонившись, спросил:
– Пошто пожаловал, батюшка? Аль порученье какое есть, иль так, для пригляду?
– Черемуха зацвела, – прищурился Раничев. – Успеете с севом‑то?
Федот вздохнул:
– Да ведь, как бог даст. Ежели постоит вёдро с седмицу – успеем, а ежели затянут дожди…
– Понятно, – кивнул Иван. – Вы вот что… Засаживайте пока самолучшие места, а всякую неудобь – заовражье да прочее – на потом оставьте. Задождит – так и черт с ней, с неудобью, потом засадим.
– Так и сделаем, господине, – улыбнулся Федот да и прихвастнул тут же. – Я вот тоже об том подумал, хотел сказать, да ты, батюшка, и сам догадался.
– Ну, работайте, не буду мешать. Просьбишки какие есть ли?
– Да как сказать, – старшой задумался. – Жито в избах, почитай, есть, с голоду не пухнем – все твоей милостью, батюшка…
– Не моей, Божьей!
– Вот и я говорю… Уж, наверное, и нет никаких просьб… хотя… Евдоким‑пахарь зело задумчив стал – племяши его, сироты гумновские – Гришка с Овдотием – на Плещеево озеро отпросились, за рыбой, так уж шестой длен нетути. Евдоким переживает, не случилось бы чего с отроками – место‑то нехорошее, темное.
– На Плещеево озеро, говоришь, подались? – задумчиво повторил Иван. – И чего их туда понесло? В реке, что ль, рыбы мало?
– А на озере – карпы, караси, лещи – толстые да жирные – с руку! – Федот, словно заправский рыбак, показал, примерно каких размеров рыба водится на Плещеевом озере, выходило – огромная. – Такую рыбину и самим съесть хорошо – речная‑то уж надоела – да и продать можно. Они уж разок ходили, на Плещеево‑то, Овдотий с Гришкой, дак два мешка накоптили – еле притащили. Довольные! Да и интересно им – малы еще, а сторонушка дальняя.
Иван покачал головой:
– Плещеево озеро, хоть и рыбное, да нехорошее место – не так и давно всех татей оттуда повыловили, помнишь ведь?
– Да помню, – перекрестился Федот. – Капище там было поганое, прости, Господи, да тайный схрон. Но уж давненько никого у Плещеева нет, охотники не видали. И все ж болит душа у Евдокима – чего там с отроками‑то? В прошлый раз они не так долго были.
– Так, может, рыбы наловили – не унести, – засмеялся Иван. – Ладно, передай Евдокиму – пусть пашет, а завтра с утра – чай, воскресенье – отпущу его отроков поискать, а может, и сам съезжу – охоты там знатные, кабанов да медведей уйма… А может, это зверье отроков…
– Да не должны бы, – старшой покачал головой. – Медведь сейчас не клюнет на человечинку, тем более – кабаны – да и отроки не урны, звериные повадки знают.
– Ну, отпущу Евдокима в воскресенье – пущай сходит, посмотрит.
Иван заворотил коня и, помахав пахарям, неспешно поехал к реке. Нет, не похоже, чтобы ребят задрал медведь – зверья в тех местах много, это верно, и зверь непуганый, но к самому озеру ни один зверь не подойдет – худое, поганое место – там и шалашик сладить вполне безопасно, о чем Гришка с Овдотием уж всяко знали. Так что, скорее всего, поймали рыбы изрядно, да теперь мучаются – коптить долго, а выбросить жалко. Ничего, Евдоким придет, поможет.

Захара Раскудряка у рядка не было, как пояснил Онфим – вместе с Хевронием уехали в город за кузнечным товаром. Онфим, стало быть, остался за старшего, чем был явно горд и по‑хозяйски прохаживался между лавками. Правда вот, командовать‑то ему было по сути некем – кроме него самого да одноногого деда Харлампия в рядке никого не было – сев! – так что и все лавки были закрыты, лишь на дощатом прилавочке разложен нехитрый товарец: сети, гвозди, деревянная посуда да те же игрушки.
– Да‑а, – насмешливо протянул Иван. – Ассортимент почти как в глухом деревенском сельпо – водка, селедка, соль.
– Соли нету пока, господине, – обернувшись, Онфим с сожалением покачал головой. – Дорого. Ну, может, Захар сегодня в городе подешевле найдут. А водка… Что‑то не знаю такого товару.
– Зелено вино, – пояснил Раничев. – Да это я так, пошутил.
Приказчик задумался, почесал затылок и, вдруг улыбнувшись, радостно возопил:
– Да ведь ты, боярин‑батюшка, хорошее дело подсказал! А что, если нам тут вино продавать? Ну не вино – опять же, дорого да накладно – а бражку, медок, пиво. Тут же и пироги, и щи, и…
– Да, – засмеялся Иван, – тогда уж точно, ни один струг мимо не пройдет… ежели конкуренты не пронюхают.
– Кто?
– Да монахи… Эвон, на том бережку не они ль копошатся? Чего‑то строят, видать.
Онфим ухмыльнулся:
– Во прошлое лето ихний рядок там сгорел – молонья попала. И поделом! Монаси молиться должны, а не торжище вести алчно!
Приказчик вдруг замер, посмотрев на реку. Иван обернулся, проследив за его взглядом. На реке, из‑за излучины, показался большой струг с красным квадратным парусом, затем – и второй струг, поменьше, за ним – третий.
– Караван! – с придыханием произнес Онфим. – Ордынцы или иранцы. С Итиля‑реки идут, а то – и с Хвалынского моря. В Угрюмов путь держат. Ого! Кажись, сворачивают! Точно, сворачивают… Эй, Харлампий, а ну, давай‑ко, весь товар, какой есть, выкладем.
Приказчик и дед засуетились, а Иван, отойдя к коню, смотрел, как величаво‑медленно приближается к берегу тяжелое торговое судно. Вот убрали парус – струг пошел по инерции и, казалось, вот‑вот сейчас ударится носом в причал. Однако, похоже, на судне был опытный кормщик – не доходя до причала, струг медленно повел украшенным позолотой носом влево и мягко причалил бортом. Выскочившие на мостки матросы забегали, принимая концы. Остальные суда – помельче – остались стоять у излучины.
Раничев уселся в седло и неспешно поехал к реке.
Со струга спустили сходни – широкие, даже с перильцами, – по которым спустился какой‑то толстяк в прошитом золотой нитью халате из нежно‑зеленого переливчатого шелка, подпоясанном красным атласным поясом, рыжая – скорее всего, крашеная хной – борода толстяка важно топорщилась, на голове был повязан тюрбан. В окружении трех тощих людишек, одетых куда более скудно – видимо, приказчиков, – важный толстяк прошел по причалу к берегу и, увидев Ивана, застыл и поклонился:
– Здрастуй, бачка‑боярин!
– И ты будь здрав, купец. Из каких краев к нам?
– Дербент, вах! Исфаган абу‑Ширх меня звать, а ты?
– Раничев, Иван Петрович, местный боярин.
Купец заискивающе поклонился: боярин – немалый чин, да и одет Иван был вполне соответствующе – желтый полукафтанец с золочеными пуговицами, поверх него – синий суконный охабень, украшенный плющеной серебряной проволочкой – битью, на голове – лихо заломаная соболья шапка‑мурмолка, на узорчатом поясе – сабля в красных сафьяновых ножнах с рукоятью, украшенной средней величины сапфиром. Раничев даже сам залюбовался собой – да, не бедный парень.
Поклонившись, торговец обернулся к приказчику и быстро произнес по‑тюркски:
– Спроси у этого господина, есть ли в той лавке шкворни и долго ли еще плыть до Угрюмова.
– Шкворни в лавке есть, – усмехнувшись, на том же языке ответил Иван. – Хорошие, надежные шкворни. А в Угрюмове – к вечеру будете.
– Ты хорошо говоришь на нашем языке, господин, – удивился купец. – Прошу тебя, будь моим гостем на судне! Идем же, мои приказчики и без меня выберут шкворни.
– Что ж, – Иван спешился. – Идем… Скажи твоим людям, пусть приглядят за конем.

На корме струга был разбит роскошный шатер, куда купец с поклонами пригласил гостя. Поблагодарив кивком, Раничев вошел внутрь и замер, якобы до глубины души пораженный блистательной обстановкой. Атласные стены шатра казались светящимися, все вокруг – подушки, циновки, матрасы – было затянуто золотистым струящимся шелком, палубу закрывал ворсистый хорасанский ковер с затейливым геометрическим рисунком, вдоль стен, на высоких треногах, горели светильники.
Ведомый хозяином, Иван уселся на почетное место – напротив входа, попытался было снять сапоги, но купец тут же бросился на пол – отговорил, дескать, не стоит этого делать столь почетному гостю. Хитрый торговец, конечно, видел – тем более что Иван ему в этом подыгрывал – какое сильное впечатление произвело убранство шатра на «дикого руса». Даже и то льстило, что «рус» вовсе и не был таким уж диким – говорил, как тюрок, и, как оказалось, знал еще и арабский, и – чуть меньше – фарси.
– Ты, видно, побывал во многих странах, о, ученейший муж! – польстил Ивану купец. – Твое произношение безупречно и познания велики.
– Да, побывал, пришлось, – не стал отнекиваться Раничев, имея перед собой сейчас одну главную задачу – разговорить хозяина. А в этом смысле, для начала задушевной беседы, стоило бы выяснить, как торговец относится к не так давно умершему Тимуру? Торговец из Дербента – а в тех местах железные гулямы Хромца пролили немало крови.
– Говорят, зимой умер Тимур, – отпив из поднесенной хозяином чаши, без обиняков начал Иван. – То правда иль врут?
– Не врут, – осторожно заметил купец. – Я слышал, лет десять назад он сжег часть ваших земель?
– Ну да, – Раничев кивнул. – Я сам едва спасся.
– Повезло! – с чувством воскликнул торговец. – А многих моих друзей уже давно нет в живых. О, это было страшное время!
– И у меня многих родичей угнали в полон, аж в Самарканд… У тебя там нет знакомых?
– К сожалению, нет, уважаемый. Был когда‑то один приятель, честнейший работорговец Ибузир ибн Файзиль, так и тот давно сгинул неведомо где. Вот он бы, конечно, смог тебе помочь…
– Жаль, жаль, – огорченно вздохнул Иван. – Поверь, тому, кто б помог мне, я заплатил бы щедро.
Искра алчности проскочила в темных глазах дербентца. Он улыбнулся и, пододвинув гостю серебряную чашу с прохладным щербетом, задумчиво потеребил бороду.
– Есть у меня один матрос… Он, правда, не из Самарканда, ургенчец, да и человек сословия подлого – из дехкан. Не уверен даже, можно ли ему верить…
– И все же, если ты позволишь, я бы хотел переговорить с ним, – твердо заявил Раничев.
– Что ж, – купчина развел руками. – Изволь. Он, правда, не здесь, на другом судне – я прикажу, чтобы выслали лодку.
– Буду очень признателен и оплачу все расходы, – Иван быстро достал из висевшей на поясе калиты серебряный ордынский дирхем, тут же исчезнувший в широкой ладони хозяина.
– Чтобы ты не скучал, я кое‑кого пришлю, – обернувшись на входе, сладко пообещал купец.
Раничев пожал плечами. Ургенчец… Наверняка он должен хоть что‑то знать. Пусть тонка ниточка – но пока единственная.
Не успели затихнуть тяжелые шаги купца, как по горячим доскам палубы прошелестели чьи‑то босые ноги, и полог шатра, распахнувшись, на миг впустил внутрь желтое слепящее солнце.
– Хозяин приказал развлекать тебя, господин, – низко поклонившись, нежным голоском произнесла тоненькая девчушка с глазами, как две горящих звезды. Она была одета в синий, вышитый серебром, лиф и прозрачные шальвары из желтого шелка, на смуглом животе поблескивало золотом вставленное в пупок кольцо. Красивое стройное тело, приятный голос, смуглое, с тонкими чертами, лицо. Прямо‑таки небесное создание, пэри! С чего бы так расщедрился купец?
– Я спою для тебя, – пэри взяла в руки лютню, висевшую за спиной на тоненьком ремешке, и, усевшись посреди шатра на скрещенные ноги, тронула пальцами струны. Звякнули золотые браслеты, и тоненький голос затянул песню:

Вчера, обитель бросив, я спустился в винный погребок,
Чтоб о трущобах расспросить, чей кров ветшающий убог.

Иван с удовольствием слушал, предполагая, насколько далеко зайдут потуги хозяина ублажить гостя, и – главное – зачем купцу все это нужно? Дождавшись конца песни, Раничев предложил девушке вина – и та с видимым удовольствием выпила. Наверное, не мусульманка – бесстыдно открытое лицо, вино, вопреки запрету Аллаха. Нет, явно не мусульманка, скорее, из христиан‑коптов, иудейка, огнепоклонница… Ну да, скорее всего – Иран.
– Откуда ты, благоуханный цветок Востока? – прошептал Иван на фарси.
– Нишапур, – пэри отложила в сторону лютню.
– Как твое прекрасное имя?
– Азаль.
– Ты – поклонница Заратустры?
Девчонка кивнула и, лукаво улыбнувшись, стянула через голову лиф, обнажив небольшую, но чрезвычайно красивую грудь – смуглую, с упругими темно‑коричневыми сосками.
– Ласкай меня, – схватив ладонь Ивана, Азаль приложила ее к груди. – Сними же с меня шальвары и целуй же, целуй…
Девушка прямо‑таки впилась в губы Раничева, и тот вдруг со всей отчетливостью осознал, что ничего уже не сможет с собою поделать… да и, честно сказать, не собирался ничего делать, дают – бери!
Нежно погладив девушку по спине, Иван ощутил, как нежные пальчики расстегивают на нем одежду. Миг – и полетели в стороны полукафтан, пояс, рубаха… и желтые шелковые шальвары…
Она оказалась искусной в любви, настолько искусной, что на какое‑то время Иван, казалось, позабыл обо всем. Да и не было вокруг ничего, кроме гибкого смуглого тела, жара любви и сияющих глаз, так похожих на звезды.

А потом пэри оделась и тут же – будто бы специально ждал – в шатер вернулся хозяин, за которым маячил угрюмый парень лет двадцати в коротком дырявом халате и круглой засаленной шапочке. Девушка незаметно выскользнула наружу, а купец, словно бы не заметив ее ухода, уселся на атласные подушки и, широко улыбнувшись, кратко представил парня:
– Карим‑ургенчи.
– Давно ль с родины? – безо всяких восточных витиеватостей – времени на них не было – сразу же поинтересовался Иван.
– С полгода как, – хмуро отозвался парень и почему‑то посмотрел на купца.
– А в Самарканде ты бывал когда‑нибудь? – продолжал Раничев. – Или, может, кто‑нибудь из твоих знакомых бывал?
– Б‑бывал, – как показалось Ивану, несколько озадаченно отозвался парень. – Я.
– А случайно не слыхал там ничего о колдунах из Магриба?
– О колдунах? – Карим закивал. – Конечно, слыхал, мой господин. Много слыхал, много…
– И что же именно?
– Карим бедный человек, – купец Исфаган абу‑Ширк вдруг пошевелил пальцами. – Очень бедный.
– Ах да, – Иван усмехнулся и, достав дирхем, протянул Кариму. Тот схватил монету с какой‑то ненасытной жадностью и, воровато оглянувшись, хотел было запихнуть ее за щеку, но, уловив осуждающий взгляд купца, передумал и просто зажал серебряху в ладони.
– Ну? – нетерпеливо поторопил Раничев.
– Не знаю, кто тебе нужен, мой господин, – кинув косой взгляд на торговца, со вздохом протянул матрос. – Скажи. Ведь колдунов в Самарканде много.
– Магрибинец Хасан ад‑Рушдия, – быстро промолвил Иван. – Или, хотя бы, Кара‑Исфаган… Слыхал про таких?
– С‑слыхал, – сглотнув слюну, как‑то не очень уверенно отозвался парень. Круглое лицо его вдруг покрылось потом, лоб избороздили морщины. – Слыхал про обоих. И про магрибинца, и про… про второго.
– И что же ты про них слыхал?
– Э‑э, – Карим запнулся. – Да всякое… Колдуют, – он снова посмотрел на купца, этак настороженно‑вопросительно.
– Значит, ад‑Рушдия в Самарканде, – почесал голову Раничев. – Или, крайней мере, был там полгода назад… Так?
– Так, – тут же кивнул Карим. – Что еще ты желаешь узнать, мой господин?
– Карим очень, очень беден, – льстиво улыбнулся торговец. – И все семья его живет в бедности.
Раничев снова вытащил из калиты дирхем… Потом еще один, и еще… С каждой монетой Карим становился все более разговорчивым и вот уже даже заулыбался. Кто‑то из приказчиков, заглянув в шатер, почтительно позвал купца, и тот вышел, почти сразу вернувшись, и с поклоном сказал:
– К сожалению, мы скоро должны отплывать, почтеннейший господин. Благодарю за посещение моего скромного судна.
Кивнув, Раничев простился с торговцем и, спустившись по сходням, покинул судно. По палубе забегали матросы и, отдавал концы, струг медленно отвалил от берега.
– А ведь развели! – стукнув себе по коленкам, внезапно захохотал Иван. – На десять дирхемов развели, сволочи! И поделом – неча простака корчить.
Столь простая мысль пришла к нему только что, родившись от простого сопоставления: Карим‑ургенчи отвечал утвердительно на каждый вопрос Раничева, правда, отделывался общими фразами и ничего конкретного не сказал. «В Самарканде ли ад‑Рушдия? О да, да…» С таким же успехом можно было бы поинтересоваться, не приехала ли в Ургенч с гастролями группа «Дип Перпл»? «О да, да, конечно, приехала!» Развели, развели, что и говорить – ловко! Молодец, купчина, сразу видать – опытный, поднаторевший в своем непростом искусстве торговец, не упускающий даже малейшей возможности срубить халавяные бабки – «Карим очень беден, очень». Недаром купец столько времени инструктировал своего матроса, а гостю, чтобы не очень скучал, подсунул продажную девку, надо сказать, весьма неплохую. Стоило это удовольствие десятка дирхемов? Скорее, да… Значит, выходит, не так уж и развели, и никто никому не должен. Но все равно – сволочи! Ловко!

Подробно проинструктировав Онфима по поводу того, что следует вызнавать у проходящих корабельщиков, Иван, не торопясь, поехал назад, в усадьбу. Хмурилось. Легкие облачка все больше и больше затягивали небо, и солнце тускло светилось сквозь них маленькой оранжевой свечкой. Дождя, правда, еще не было, но вскоре вполне мог и грянуть, а то – и вместе с грозою.
С тревогой посмотрев в небо, Раничев пришпорил коня. Что ж, пусть будет дождь, коль уж ничего с этим не поделаешь, лишь бы только не зарядил на несколько дней, дал бы закончить сев, а уж после – пожалуйста, дожди себе, хоть задождися!

В усадьбе Раничева уже дожидался неожиданный гость – Дмитрий Федорович Хвостин, думный дворянин и ближайший советник князя Федора Олеговича Рязанского. Немолод, чрезвычайно умен, сед. Ивану Хвостин сильно напоминал кардинала Ришелье – и внешне, и, так сказать, умственно. Вообще, на первый взгляд, это был вполне приятный в общении человек, обожавший вставлять в разговор латинские фразы, однако, когда было нужно, советник мог быть и жесток, и хитер, и коварен.
– Заждался, заждался тебя, Иване Петрович, – улыбаясь, Хвостин, широко расставив руки, спустился с крыльца. – Вот, проезжал мимо, дай, думаю, загляну, проведаю.
– Вот и хорошо, что заглянул, Димитрий Федорович, – обнявшись с гостем, закивал Иван. – Завтречка по утру на охоту сходим, знаю – ты это дело жалуешь.
– Да уж, – гость хохотнул. – И не добычи ради, смею заметить! Само по себе – скакать на коне, устраивать засады на хитрого зверя – само по себе привлекает. Как говаривали римляне – labor est etiam ipse voluptas…
– Труд – сам по себе наслаждение, – тут же перевел Раничев.
– Ага, – довольно засмеялся советник. – Вижу, осилил мою книжицу?
– Колумеллу‑то? Осиливаем, вместе вон, с Пронькой, – обернувшись, Иван подозвал служку. – Беги на кухню – пускай пир собирают.
– Так это, – Пронька почесал голову, – боярыня уже распоряжается.
– Вот и славно, – потер руки Иван. – Ну, Дмитрий Федорович, гостюшка дорогой, что ж мы на крыльце‑то стоим? Пожалуй‑ка в горницу.
Войдя в дом, гость скинул на руки подбежавшему слуге широкий, европейского покроя, плащ, оставшись в коротком литовском кафтане зеленого сукна с золочеными пуговицами. Из‑под кафтана неожиданно блеснула кольчуга.
– Что смотришь? – усмехнулся Хвостин. – Странные дела нынче творятся в княжестве. Приходится опасаться – даже мне, советнику княжескому! Abyssus abussum invocat – бездна призывает бездну. Впрочем, за тем и приехал. Если не возражаешь, нарушим традиции – кое‑что обсудим до ужина?
– Обсудим, – коротко кивнул Раничев, – на то и традиции, чтобы их нарушать. Прошу в мой кабинет… э… в терем.
Поднимаясь по лестнице, Иван прятал усмешку – уже с самого начала ясно было ему, что Хвостин приехал не просто так. «Мимо проезжал» – ага, как же!
– Ну вот, – предложив гостю резное полумягкое кресло, Раничев уселся за стол, заваленный долговыми расписками, какими‑то записями, перьями и прочей канцелярской хмурью, более приличествующей какой‑нибудь приказной избе, нежели жилищу представителя знатного боярского рода.
– Хорошо, хорошо, – Хвостин одобрительно посмотрел на стол, на стоявшие вдоль стен полки с книгами. – И где только ты, Иван Петрович, деньги на книжки берешь?
Иван усмехнулся:
– Хозяйствую не абы как, да и супругу мою бог разумом не обидел.
– Видал, видал, у моста рядок построили… Чай, твои люди?
– Мои, – кивнул Раничев.
– Не боишься, что чернецы сожгут? – гость вдруг прищурил левый глаз, взглянув на Ивана с этакой настороженной хитрецой, вылупился, словно дятел.
– С чернецами я давно разобрался, – пожал плечами Раничев. – А сунутся – напомню.
– А если не чернецы? Другой кто‑то?
– На всех силенок хватит.
– Да, фортецию ты из хором устроил изрядную, – покивал Хвостин. – Только спасет ли?
Иван насторожился: вот оно! Не зря гость такой разговор завел.
– Вот о чем хочу поведать тебе, Иване, – оглянувшись на плотно прикрытую дверь, советник понизил голос. – Слушай внимательно, не перебивай, а в конце свое мнение скажешь.
По мере того как Хвостин рассказывал, Иван ощущал то недоумение, то злость, то досаду. Оказывается, в последнее время – полгода, год – все важные купеческие тракты стали вновь тревожить разбойники, что, вообще‑то, не было такой уж новостью – татей и раньше хватало, только вот эти вдруг оказались какими‑то особенно злыми, безжалостными и, можно сказать, неуловимыми.
– Плохо ловите, – усмехнулся Раничев. – Я б посоветовал кое‑что…
– Подожди, – советник недовольно махнул рукой. – Слушай дальше… Мы и подставы делать пробовали, и своих людей засылали – тщетно, их почти сразу же и убивали, такое впечатление, что шайка эта вообще не нуждается в людях.
– Странно.
– Вот и я про то. А ведь и у них бывают потери – вот, хоть месяца три назад – с десяток убитыми потеряли, все молодые крепкие парни, стриженные коротко, как рабы.
– Может, беглые, из Орды?
– Может… Но ведь они должны бы где‑то скрываться, иметь схроны, землянки, избы… вот, как, к примеру, когда‑то шайка Милентия Гвоздя. Их ведь тоже долго ловили, но ведь поймали же!
– Вот именно!
– Однако у Милентия были и схроны, и люди, и даже целое селище в дальних лесах. А у этих – нет.
– Что значит – нет? – Иван удивился. – Не с неба же они появляются?
– Поверь, все прошарили, везде послухов наслали – и словно в дым.
Раничев задумался, затеребил бородку.
– Есть тут у нас одно место, Плещеево озеро, – негромко промолвил он. – Глухое, незнаемое, дорог туда нет – одни тропы…
– Вот видишь – тропы! А у нас обозы целые исчезают. Да и знаю я это озеро – уж больно далековато для вылазок.
– Для вылазок – да, – сумрачно кивнул Иван. – А для схрона?
Хвостин пощипал бороду и, подумав, признал, что – для схрона, наверное, Плещеево озеро и подходящее место, да только уж больно далеко оно от всех торговых трактов. Заколебешься добычу таскать!
– А что в основном берут‑то?
– Да что и все. Золото, серебро, монеты… Недавно вот целый воинский обоз ограбили со снаряженьем: доспехи, копья, щиты, – Хвостин недоуменно покачал головой. – Не пойму даже – зачем лесным татям доспехи? А щиты? Не очень‑то удобно с ними по лесам да болотам бегать.
– Да, странный выбор, – согласился Раничев. – И все же сходим завтра на Плещеево. Поохотимся, да и… дело у меня там.
– Что за дело? – гость вскинул глаза.
– Отроки мои, из Гумнова, в тех местах заплутали. Евдоким‑пахарь, рядович, родич их, упросился на завтра пойти поискать. Вот и мы с ним. Поохотимся, отроков поищем, а заодно и на озеро попристальнее взглянем. В свете того, что ты, Дмитрий Федорович, мне тут порассказал. Соединим, так сказать, приятное с полезным.
– Что ж, как скажешь, – Хвостин улыбнулся и предупредил. – Только смотри, чтобы все это не затянулось ad kalendas Graecas!
– До греческих календ? – не понял Иван.
– Я имею в виду – не слишком долго, – с улыбкой пояснил гость. – Ведь через три дня приезжает Московское посольство! Князь Федор Олегович желает, чтобы при встрече с московитами присутствовали все, как говорится – «конно, людно и оружно». Ты как? Не будешь артачиться? Не скажешь, что вотчинник, и землицей владеешь по праву, а не по княжеской воле?
– Не скажу, не скажу, – засмеялся Раничев. – Надо – съездим. А кто посол‑то?
– А черт его знает, – советник пожал плечами. – Да и какая разница?
– Думал, может, из знакомых кто?
– А, ну да, ну да, ты ж когда‑то неплохо там поработал, – понятливо усмехнулся Хвостин. – Еще при старом князе, Олег Ивановиче, царствие ему небесное.
Оба перекрестились на висевшую в углу икону с небольшой лампадкой на тонкой серебряной цепочке и, переглянувшись, спустились вниз, в горницу.

Всю ночь шел дождь, лил как из ведра, пару раз даже полоснула молния, однако не заладилася гроза, гонимые ветром, улетели на запад тучи, и утром уже вовсю сияло жаркое солнышко, высушивая впитавшую дождевую влагу землю. От луж, от мокрой луговой травы, от грядок поднималось к небу густое туманное марево.
Иван выглянул в оконце и, прищурившись, посмотрел на солнце. Кажется, неплохой будет денек – успеют с севом. Правда, здесь и торопиться не нужно, ну да оброчники не дураки, по мокрому‑то пахать не будут, иначе не овес да гречиха – одни сорняки в полях заклубятся.
У ворот, дожидаясь хозяина, уже стоял пахарь Евдоким, а рядом с ним и Пронька – в новой сермяге, лаптях и чистых онучах, весь такой аккуратненький, ладный. Светлые волосы парня трепал ветерок, лицо было сосредоточенно‑важным – еще бы, ведь именно ему было поручена вся подготовка к отъезду.
– Так, лошади оседланы, телеги смазаны, шатер взят, – сам себе, но и так, чтобы было слышно Евдокиму, шептал отрок. – Продуктов тоже хватит, да и там, всяко, запромыслят какую‑нибудь дичину.
– Зачем телеги‑то? – хмурясь – он всегда хмурился, спросил Евдоким. – Там сейчас и на лошади не проедешь, зимой если только.
– А добычу назад ты на своему горбу потащишь? – Пронька насмешливо скривил губы. – На телегах да на лошадях мы до самого загуменья доедем, а это верст пять, не что‑нибудь. Чего зря пехом‑то? Там, у реки, оставим и телеги, и лошадей, и пару парней – для пригляду, а уж сами дальше…
– А дальше сыщем дорогу‑то? – засомневался пахарь. – Чай, овраги, урочища, чащи… Не заплутать бы!
– Не заплутаем. Там нас Митрофан‑охотник должон дожидаться, он и проводит.
– А ну, если Митрофан, тогда – да, – Евдоким наконец успокоился. – Не заплутаем и, даст бог, отроков сыщем.
Он размашисто перекрестился, а вслед за ним – и Пронька. Какое‑то время оба молчали, потом Пронька открыл было рот – похвастать, как ловко он сегодня запряг лошадей – да не успел, с крыльца уже спускались хозяин с гостем, и тот и другой – в коротких кафтанцах, в высоких сапогах, с несколько помятыми после вчерашнего пира лицами. И то сказать – улеглись лишь далеко за полночь, а сейчас‑то было только лишь раннее утро. Небо синело, весело пели жаворонки, яркое солнце слепило глаза, и порывы теплого ветра шевелили мокрую, быстро высыхающую, траву.
– Едем! – Иван уселся в седло, за ним – не дожидаясь метнувшегося помочь Проньку – и Хвостин. Поехали неспешно – к чему? Пять верст не так уж и много, основной‑то путь дальше. Впереди – Иван с гостем, за ними – две телеги с припасами да оружьем. В телегах, кроме мальчишек‑возниц, сидели и Евдоким с Пронькой. Раничеву не очень‑то хотелось отвлекать от страды мужиков – хоть сегодня и воскресенье, да кто знает, насколько затянутся поиски? Вот и взял одного – Евдокима, да отроков – хоть и от тех в страду польза, да все ж не одним же ехать? С Митрофаном же, охотником, особая стать – бобыль, прибившийся к вотчине Ивана, к земледельческом труду почему‑то питал отвращение и оброк платил дичью – охотником был знатным, окрестные места – да и не только окрестные – знал, как свою избу, и Раничев даже подозревал, что не так уж и давно шастал Митрофан по лесам с какой‑нибудь шайкой. Правда, что говорить, никаких поводов для беспокойства охотник пока не давал, да и в случае нужды охоты устраивал знатные.
Проехали уже Чернохватово, Гумново, выехали на пологий холм, где Раничев вскорости собирался устроить выселки – больно уж место хорошее, рядом и поле, и луг, и выгоны – дальше дороги не было, вернее, она круто сворачивала и шла вдоль реки, а охотникам‑то нужно было за реку.
Оставив телеги и лошадей, Иван с Хвостиным, прихватив рогатины и саадаки с луками, спустились к реке, за ними – с объемистыми котомками за плечами – и Евдоким с Пронькой. У берега в долбленом челноке их уже дожидался Митрофан – небольшого росточка, ловкий, жилистый, светлоглазый. Светло‑русая бородка его задорно курчавилась, чуть прищуренные глаза смотрели внимательно, цепко.
– Здравы будьте, бояре, – завидев спускающихся, кивнул охотник.
– И тебе бог в помощь. Выдержит челнок‑то? – Раничев с сомнением оглядел утлое суденышко.
– Выдержит, – улыбнулся Митрофан. – Хороший челнок, и не стольких еще выдерживал.
Уселись. Сначала охотник перевез Ивана с Хвостиным, затем вернулся за Евдокимом и Пронькой.
– Знатный у тебя охотничек, – выбравшись на берег, обернулся гость. – Кажется, я его видал когда‑то… Знай, не всегда он по лесам шастал… вернее, шастал, но не за дичью – за зипунами.
– Может быть, – кивнул Раничев. – Только мне‑то что до того? Мужик он полезный.
– Scientia potentia est, – заметил Хвостин. – Знание – сила.

Спрятав челнок в кустах, они долго шли лесом по узким звериным тропам. Вокруг расстилалась необъятная, почти непроходимая чащоба, тянувшаяся в мордовские земли, к Темникову и Кадому. Частенько приходилось пробираться буреломами, урочищами, обходить болота. Ивану вспомнилось вдруг, как вот именно в этих местах несколько лет назад он преследовал лжемонахов. Правда, тогда была зима, а вот сейчас… В некоторых местах, уж точно, не пройти ни конному, ни пешему.
Раничев нагнулся, пропуская над головой колючую сосновую ветку. Под ногами захлюпало – впереди оказалось болото, похожее на веселую, поросшую свежей зеленой травкой, лужайку, на которую так и тянуло прилечь. Ага, сунься‑ка! Сделав короткий передых, вырубили слеги и дальше пошли след в след за Митрофаном. Не торопились, чувствуя под ногами полусгнившую гать, по обе стороны от которой хлюпала, колыхалась, трясина. Шаг влево, шаг вправо, и…
Оп!
Ухнул‑таки в трясину шагавший позади всех Пронька. Закричал, задергался, замахал руками.
– Стоять! – обернулся охотник. – Гать узкая, не обойти! Евдоким, уж ты там помоги парню…
Евдоким без слов развернулся, протягивая служке слегу. А тот уже хрипел, захлебывался…
– На брюхо, на брюхо ложись! – закричал Раничев. – И тину подгребай, подребай под себя…
Куда уж там – «подгребай»! Ополоумевший от ужаса отрок едва успел схватить протянутую Евдокимом слегу. Зато уж ухватил, так ухватил – не вырвешь! Пахарь осторожно потянул… и сам, не удержавшись на ногах, повалился в тину, бросившийся на помощь Иван едва успел подхватить его.
– Осторожно, Евдоким! Чай, не на пашне. Парня, парня тяни!
– Тяну, господине!
Он все же умудрился не выпустить из рук слегу, иначе попавшего в трясину отрока вряд ли что могло бы спасти. А так ничего, вытащили… Правда, уже без онуч и лаптей, босого.
– Лапти твои, Прохор, видно, водяной утащил, – уж, как вышли на сухое место, смеялся Иван. – Вместе с онучами.
Делать нечего – пришлось устроить привал, чему Иван с Хвостиным были только рады – уселись под елкой, Раничев достал баклажку, выпили. Жить сразу стало веселей.
– Вот и мы так, бывало в походе, с мужиками, – привалившись к теплому стволу, предался воспоминаниям Раничев. – Попадем в дождь, все равно плывем, а уж к вечеру байдарки на берег вытащим, разобьем палатки – и водочки. Так душевно идет! А, Дмитрий Федорович? Ты там что, спишь, что ли?
Хвостин и в самом деле задремал. Не мешая ему, Иван поднялся на ноги, посмотрел, как Митрофан с Евдокием споро разжигают костер, и, отойдя к журчащему рядом ручью, наклонился, сполоснув холодной водицей лицо, после чего обернулся к Проньке – поиздеваться от нечего делать.
Отрок уже успел выстирать грязную одежонку в ручье и теперь аккуратно развешивал ее на деревьях – сушиться.
– И что ж тебя так в трясину шатнуло, отроче? – усмехнулся Иван. – Поди, всю ноченьку хозяйскую бражку жрал, из погреба, а? – он нарочно насупил брови.
Пронька, едва не плача, бросился в ноги:
– Не пил я бражки и в погреб не лазал, Христом богом клянусь, боярин‑батюшка!
– Ладно, ладно, хватит валяться, – Раничев махнул рукой. – Подымайся, сказал! В следующий раз под ноги гляди внимательней.
– Да я и глядел… Только вот, на кочке ножик нашел… Интересный такой, маленький… Рукоять вся разноцветная, словно бы из цветного стекла, а на клинке надпись латиницей.
– И что за надпись? – заинтересовался Иван.
– In vino veritas.
– Надо же! – Раничев против воли расхохотался. – Ну, истина далеко не всегда в вине, хотя, конечно, кое‑кто, небось, так и думает. Где ножик‑то?
– Упустил. В болотину. Потянулся и…
– Эх ты, раззява!
Отрок опустил глаза.
– Ладно, пойдем‑ка, поедим лучше, эвон, шумит котлище! Иди, разбуди гостя.
– Сполню, боярин‑батюшка.
Похлебали ушицы – дожидаясь гостей, Митрофан успел‑таки наловить рыбы: пару окушков, голавль, красноперки. Снова выпили. Сначала поели персоны знатные – Иван с Хвостиным, а уж только потом остальные, как и было принято в обществе. Немного полежав, Раничев покопался в мешке и. вытащив оттуда запасные сапоги, протянул их Проньке:
– На! Носи, паря. Босиком‑то в лесу несподручно – сучки да и змее чикнуть может.
Слуга поклонился:
– Благодарствую, боярин‑батюшка.
– Носи, носи, – засмеялся Иван. – За верную службу жалую тебя сапогами, Прохор. Правда, чаю, велики зело тебе, так уж не взыщи – других нету.
– Это ничего, что велики, не малы ведь, – усмехнулся Митрофан. – Завсегда можно на ноге подвязать либо травы напихать.
Отрок так и сделал. Пошли дальше – урочищами, оврагами, буреломами – заночевали, с утра обошли еще одно болото, а уж к полудню вышли в густой сосновый бор, пахучий и высокий. За бором, за стволами деревьев, серебрилось озеро. Плещеево.
– Пришли, – тихо, сам себе, сказал Иван. – И кажется, на том бережку когда‑то стояло идолище.
– Давно уж его сожгли, господине, – обернувшись, так же тихо промолвил охотник. – Что сначала велишь – охоту или просто пройдемся, ребят посмотрим?
– Посмотрим, – кивнул Раничев. – Эвон, Евдоким‑то весь извелся.
– Давно замечаю – странный ты господин, Иване Петрович, – Митрофан вдруг подошел ближе. – Ну какому боярину до простого пахаря дело? Только тебе. За что и поклон ото всех.
Охотник с самым серьезным видом поклонился в пояс.
– Ладно, – несколько смутился Иван. – Пошли, что ли, к озерку пройдемся?
– Пошли.

Они нашли отроков почти сразу, оба – Овдотий и Гришка – лежали у самой кромки воды, рядом с кучей закопченой рыбы – видать, удалась, рыбалка‑то. У Овдотия – он был без рубахи – в спине, под лопаткой, запеклась темная кровь – видно, били наповал, в сердце. У Гриши же, упавшего чуть дальше – похоже, он пытался убежать, скрыться в лесу, – имелась в затылке одна небольшая, с запекшейся кровью, дырочка. След арбалетной стрелы?
Раничев наклонился и осторожно приподнял за волосы голову убитого парня – вместо лица зияла кровавая рана! Странная для этого времени…
– Иване Петрович, глянь, что твой Пронька нашел, – громко позвал Хвостин.
Отрок уже прибежал, остановился, тяжело дыша, разжал кулак. Иван вздрогнул – на узкой ладони парня тускло блестела…

Глава 3
Май 1405 г. Великое Рязанское княжество. Московский посол

В эту же пору случилось так, что великий князь Василий рассорился с тестем своим великим князем Витовтом…
«Русские летописи XI–XVI веков»:
Сказание о нашествии Едигея

…гильза! Да‑да, самая настоящая гильза под пистолетный патрон.
Раничев поднес гильзу к носу – пахло порохом. Свежая, недавно стреляли. Значит, вот оно как? Значит. Никакой это не арбалет… значит…
Иван озабоченно вздохнул. Так вот, оказывается, что имела в виду ведьма, когда предупреждала о том, что не закрылась какая‑то дыра. Дыра во времени! Через которую проник кто‑то очень и очень опасный… вернее – опасные. Судя по гильзе, проникли из двадцатого века. И грабят теперь обозы, и устраивают засады на торговых трактах – да их тут, выходит, целая банда!
– Его застрелили из арбалета? – Хвостин оторвался от осмотра Гриши. – Где же стрела?
– Наверное, там, – Раничев махнул рукою.
– Странный амулет, – подойдя ближе, советник посмотрел на гильзу, понюхал. – Пахнет зельем. Тем, что используют в тюфяках и ручницах. – Что скажешь?
– Думаю, лиходеи уже давно скрылись, дошли до реки, и…
– Верно, – Хвостин кивнул и задумался. – Однако не совсем понятно – зачем они убили отроков, ведь никаких богатств у ребят не было?
– Может быть, они просто‑напросто узнали кого‑нибудь?
– Может быть, – задумчиво отозвался советник. – Очень даже может быть. Я тоже предполагал, что за всеми ловкими нападениями стоит кто‑то из местных. Может быть, даже кто‑нибудь из твоих крестьян!
– Или – из монастыря, из бывшей усадьбы покойного боярина Ксенофонта, из Угрюмова, в конце‑концов – парни там не раз бывали! – взорвался Иван. – Что толку теперь гадать? К сожалению, трупы мы не вынесем. Придется хоронить здесь.
– Я знаю молитвы, – Хвостин неожиданно улыбнулся. – Вели копать могилы – прочту.
Раничев хотел было ответить, что и сам знает молитвы, и что дело вовсе не в них, а в том, что по здешней земле, где‑то совсем рядом, еще бродят убившие парней нелюди, которых нужно как можно скорей отыскать, и… Впрочем, и сановный гость наверняка думал сейчас то же самое – да ведь за тем и приехал.
Отроков схоронили на берегу, в двух небольших могилах. Воткнули в холмики вырубленные из деревьев кресты, Хвостин, как и обещал, прочел молитвы. Помолчали. Евдоким, не стыдясь, плакал – жалко племянников, да и у Проньки глаза были на мокром месте. Раничев покачал головой – да, парней жалко, однако их уже не вернешь, и нужно думать об остальных – а ну, как и за их головами явятся неведомые тати? Тати из далекого будущего. Следовало как можно скорее прикрыть открывшуюся дыру – да‑да, дыру, иначе откуда гильза? Да и его сыновьям – Иван посмурнел – если верить ведьме, остался всего лишь год жизни. Всего лишь год… Однако нужно искать Хасана ад‑Рушдия – тормошить купцов, может быть, даже ехать в Самарканд. Нужно! Может быть, привлечь к этому делу Хвостина? Или не стоит?
Обратный путь проделали молча. Почти не разговаривали, не шутили и, кажется, достигли реки куда как быстрее, нежели шли от нее к озеру. Отвязав челнок, переправились – на холме ждали телеги и кони.
– Ну? – поклонившись, мальчишки‑возницы пристали с расспросами к Проньке. – Неужто так и не нашли наших?
– Как не нашли? – мрачно усмехнулся тот. – Нашли. Уже и схоронили.
– Как «схоронили»?
– Да так.
Притихнув, юные возницы быстро затянули подпруги, уселись – и вся процессия покатила в обратный путь. Вечерело. Звенело злобное комарье. Оранжево‑золотистое солнце неспешно опускалось в реку.

В столицу княжества, город Переяславль‑Рязанский, Раничев добрался вместе со свитой Хвостина. Не один, конечно, ехал – как и было велено, прихватил с собой дюжину «воинских» отроков – здоровенных молодцов под руководством Лукъяна. Молодые воины, хоть пока и не имели коней – дорого – зато носили не самую плохую кольчужку, а кое‑кто – и панцирь. У каждого в руке – рогатина, сабля у пояса, за спиной саадак с луком и стрелами, на голове шеломы железный – пойди‑ка, подступись, супостат‑ворог! Живо получишь от ворот поворот, повезет еще, ежели жив останешься. Иван радовался, глядя, как бодро шагают его «молодцы», не зря испоместил того же Лукъяна землицей на выселках – хоть и маловато там оброчников, да все ж лично ему, Лукъяну‑вою, оброк теперь платят, жить можно молодому парню, да и жениться давно бы пора.
– Эй, Лукъяне, – придержав коня, обернулся Раничев. – Чего не женишься‑то?
Лукъян – высокий, светлобородый, плечистый (не то что в прежние годы – подросток‑воробышек) – подъехал к Ивану, улыбнулся:
– Не на ком пока, Иване Петрович!
– Как это – не на ком? – удивился Иван. – Что, в Угрюмове, аль у нас в деревнях красны девки повывелись?
– Да девки‑то есть, – Лукъян понизил голос. – Только видишь ли, мой господине, язм теперь вроде как дворянин при тебе, так?
– Ну, так. Что же, я тебе жениться запрещаю?
– А раз дворянин, – продолжил парень, – так и жениться должен соответственно, чтоб чести ни своей, ни твоей не порушить! На крестьянках – никак, на посадских – тоже. Вот, может, при дворе князя Федора отыщу какого‑нибудь служилого человека дочь.
– А твой шевалье полностью прав, – закивал внимательно прислушивающийся к беседе Хвостин. – Так и сделай, Лукъян – у княжеских служилых людей девиц на выданье много. Только вот, всякая ли поедет в твою деревню?
– Поедет, – Лукъян усмехнулся. – У меня там не изба – хоромы.
– Да и сват надежный имеется, – Раничев со смехом похлопал себя по груди. – Эх, и погуляем на свадьбе!
Так, за разговорами, и не заметили, как за холмом засеребрилась Ока, а там и показался город – с высокими башнями, с мощными деревянными стенами на крутом валу, с пристанью, у которой покачивались десятки торговых судов. Приехали… Почти – ну, верст пять осталось, уже слышно было, как заблаговестили колокола в храмах, а Хвостин покачал головой:
– Нет, все равно не успеем к вечерне.

Иван со своими людьми у него и остановился – у думного дворянина Дмитрия Федоровича Хвостина, воинов и слугу Проньку отправили спать в людскую, а сами – Иван, Лукъян да хозяин – уселись в горнице за столом – ужинать.
– Князь Федор Олегович, как ты знаешь, поразмыслив, больше склоняется к своему родственнику по жене – государю московскому, нежели, скажем, к Витовту или Твери, – прихлебывая мальвазею из серебряного кубка, деловито пояснял Хвостин. – К Витовту вообще в последнее время и покойный князь Олег Иваныч не благоволил, особенно после Виленско‑Родомской унии.
– Унии с Польшей? – Раничев понимающе качнул головой, все же он был историк.
Хвостин рассмеялся:
– Приятно беседовать со знающим человеком.
– Scientia potentia est, – усмехнулся Иван. – Знаешь, Дмитрий Федорович, есть у меня одно дело к князю, о котором я тебе говорил еще у нас, помнишь?
– Помню, помню, – закивал Хвостин. – Спорные владения, когда‑то принадлежавшие воеводе Панфилу Чоге, а ныне…
– А ныне они должны по праву принадлежать той, чьим опекуном он столь долгое время являлся – боярышне Евдокии!
– Тебе значит, – Хвостин снова кивнул. – Так скажу – в этом вопросе трудненько будет разобраться – Феоктист‑тиун уж постарался, замутил воду – не ясно даже, кто теперь этими землями владеет? Не удивлюсь, если – вообще никто.
– То есть тогда они будут считаться принадлежащими князю?
– Правильно полагаешь. Но не переживай – помогу, если в моих силах.
– Сочтемся, Дмитрий Федорович, уж ты меня знаешь, – Раничев подставил опустевший бокал быстро подбежавшему слуге с большим кувшином вина. – Ну, за успех!
Выпили, еще немного поговорили ни о чем – о погоде, о видах на урожай, о книгах – да и решили отправляться спать, времечко‑то было уже позднее. Иван остановился на галерее – ему было постелено наверху, в светлице – прислушался. Сзади подошел Хвостин.
– Забыл тебя предупредить, – тихо сказал он. – При княжьем дворе сейчас находится брянский боярин Никита Суевлев – доверенный человек Витовта. Будь с ним поосторожней, может навредить – и очень сильно.
– Как я его узнаю?
– Узнаешь. Хитер, аки змей.
– А зачем он здесь?
– Стравить нас с Москвой. Знаешь же – duobus certantibus tertius gaudet!
– Двое дерутся – третий радуется, – шепотом перевел Иван. – Но ведь, кажется, ежели Федор Олегович направлен на Москву, так гнал бы этого Суевлева в шею!
Хвостин приглушенно расхохотался и покровительственно похлопал Раничева по плечу:
– Не все так просто, друг мой, не все так просто.
Иван так и не заснул, хоть в светлице, на широкой лавке было постлано пахучее свежее сено. Все думал – о гильзе, о разбойниках, о дыре во времени, о словах старой ведьмы… И о том, как же все‑таки разыскать магрибского колдуна – пожалуй, единственного теперь, кто знал тайну и возможности перстня.
Раничев покрутил на пальце подарок Тамерлана – красивое, черт побери, колечко! Только вот теперь бесполезное – разве что на черный день. А может, подействует еще? Раничев медленно прочел заклинание, готовый, ежели что, остановиться на полуслове… Нет, ничего! Как сиял, так и сиял – еле различимо, зелено, тускло… Точно так же, как в музейной витрине, тогда, в Угрюмове.

Утром поднялись рано – отстояли заутреню, поснидали – и в княжьи хоромы. По всем улицам на княжеский двор уже стекались вооруженные люди. Хозяева – бояре да дети боярские – верхом, воинские слуги – пеши. У всех за спиной – не больше десятка, не особо‑то много было в княжестве богатых вотчинников. Однако вооружены справно – кольчуги, колонтари‑панцири, сабли, луки‑стрелы, у кого и мечи. Не экономили на оружии в рязанских землях – и Орда рядом, и Литва, да и Москва нет‑нет, да и посмотрит алчно. Воины – в большинстве своем здоровенные молодые парни, что называется – кровь с молоком, шагали браво, то и дело посматривая на высыпавших на улицы девок – в нарядных сарафанах, саянах, юбках – красных, ярко‑зеленых, лазоревых. Даже Раничев недовольно покосился – уж оделись бы как‑нибудь поскромнее, а то ведь вырядились – явный «голливуд», эдакая развесистая русская клюква. Камеры, интересно, нигде не стоят? Нет? Слава богу.
По поводу появления в городе столь обильного количества конных и оружных людей среди непосвященных обывателей ходили самые противоречивые слухи. Кто‑то говорил, что ожидается новая война с ордынцами, им возражали, что не с ордынцами, а с Литвою, и не война, а совместный поход, третьи, наоборот, утверждали, что ждут приезда ордынского царевича Шадибека, приглашенного самим князем, четвертые… В общем, слухам не было числа. Хотя, по словам того же Хвостина, рязанский князь Федор вовсе и не скрывал, что ждет московское посольство – только вот как раз в это не очень‑то верили, уж больно обыденно, ну подумаешь, посольство! Душе обывателя хотелось чего яркого, необычного, запоминающего – к примеру, войны, или, на худой конец, казни. Вот это событие, о котором не грех будет потом, когда‑нибудь в старости, поучительно рассказать внукам – типа, вот, мол, в наше время бывали дела, совсем не то, что теперь.

Весь княжий двор, запруженный народом, кипел, гомонил, волновался – перекрикивались, махая друг другу руками, знакомые, смеялись, о чем‑то болтая, вои – весело, интересно! Еще бы – уж куда веселее, чем сидеть по вотчинам да в носах ковырять. Отбороновали ведь уже, отсеялись, пока для силы молодецкой одни покосы остались – взять косу в руки, и эх, раззудись плечо!
– Князь! Княже! – вдруг пролетело по людям. Все поснимали шапки, многие закланялись.
Иван тоже снял с головы шлем – открытый, красивый и легкий, как раз для строевых смотров, для серьезной надобности имелся у него и шлем закрытый, с личиной, ордынский, вернее – тюркский, в Самарканде‑городе кованый. Не байдана на Иване, не колонтарь, не бахтерец – миланский панцирь‑кираса, прочный и легкий, всего‑то килограммов семь в нем и весу, а в любом другом доспехе – почти в два раза больше.
– Князь, князюшко! Отец родной. Слава великому князю!
Федор Олегович улыбнулся народу – в изукрашенном разноцветными каменьями шлеме с флажком‑еловцем, в доспехе из сияющих на солнце крупных плоских колец – байдане – ненадежен такой доспешец, да зато красив, широки колечки – можно на них много чего нарисовать, написать, скажем, молитвы, от вражьего оружья спасающие, да мало ли что. Раничев в подобную чушь не верил, поэтому предпочитал крепкий миланский панцирь.
Князь поднял руку – народишко стих, и благолепная тишина воцарилась на обширном дворе, лишь где‑то в голубом небе пели непослушные птицы.
– Люди, – обратился к собравшимся Федор. – Бояре мои, дети боярские, служилые люди. Не затем вас созвал я, чтобы идти воевать‑ратиться, слава Господу, не идет на нас пока никакой ворог, а затем, чтобы встретить почетом и радостию гостя – посланца родича моего, великого московского князя Василия Дмитриевича.
Князь снова махнул рукой, и стоявшие внизу слуги подвели к крыльцу красивого вороного коня с золоченой уздечкой. Федор Олегович, еще раз улыбнувшись, уселся в седло – так ему казалось почетнее. И в самом‑то деле: встретишь посла в хоромах – Василий может расценить как унижение, а выйдешь во двор – много чести. Вот так, в седле – по‑походному – никто не придерется, ни свои, ни чужие.
Видно, князю уже доложили о приближении посольского каравана, иначе бы не вышел так рано. И вот, наконец, у ворот заиграли трубы, под рев которых во двор въехали московиты – все в сверкающих одеждах, вальяжные, верхом на сытых конях. Едущий впереди воин в блестящих на солнце кованых латах спешился, подавая пример своим, поправил на плечах шелковый голубой плащ, сняв шлем, небрежно отдал его слуге и, подойдя к Федору, поклонился, тряхнув густыми кудрями.
Увидев посланца, Раничев едва не упал с седла, но сдержался и обрадованно покрутил головой, как обычно, прокомментировав все фразой из любимого фильма:
– Видал чудеса, но такое! Это ж Тайгай, мать его за ногу! Ну точно Тайгай, чтоб мне лопнуть!
И в самом деле, посланцем московского князя неожиданно для Раничева оказался его старинный приятель и собутыльник Тайгай – беспутный ордынский княжич, когда‑то – доверенный человек Тохтамыша, но волею судьбы долгое время служивший Железному Хромцу – Тимуру. Тот даже пожаловал Тайгаю союргал – землицу в управление, правда, ордынец – на которого то и дело наезжали муллы – давно собирался послать все к шайтану и по примеру многих своих собратьев поискать счастья и денег в Московии. Вот, видно, собрался. А поскольку воином Тайгай был не из последних, да и вообще – человек широко известный, князь Василий и выбрал его в качестве посла, тем более что княжич когда‑то неплохо знал рязанские земли.
– Ну, Тайгай, – Иван покачал головой, горя нетерпением встретиться со старым другом.

Встретились!
Как всегда – в корчме.
Да так – что дым стоял коромыслом.
Вообще‑то, все начал Тайгай – ведь это ж он предложил разбавлять медовуху пивом, как будто так было не выпить. Сказал – так пикантнее, откуда и слово‑то такое вызнал, черт смазливый?!
Уселись на лавке – специально оделись попроще, так, в зипунишки суконные – правда, сукно то немаленьких денег стоило – да только кто здесь, в корчме, о том знал – простенько все, скромненько так, но, со вкусом. Не очень‑то хотелось Тайгаю потчевать старого приятеля в княжеских хоромах, где и стены – уши. Куда лучше вот пойти сюда, в корчму, выпить, потискать непотребных девок, а под конец затеять хорошую драку!

– Нет, драки, пожалуй, не нужно, – улыбнулся Иван. – Лучше посидим, винишка попьем, побазарим.
– Не нужно, говоришь? – Тайгай ухмыльнулся. – Ну, как знаешь. Ребята, можете идти в хоромы, – обернувшись, княжич приказал двум отрокам, неотлучно находившимся у него за спиною и совсем не походившим на слуг – уж больно гордые, с синими лучистыми глазами.
– Это сыновья мои, – наконец‑то соизволил пояснить ордынец. – Тот, что помладше – Иван Тайгаев, а старший – Тайгаев Петр. Иван, кстати, в честь тебя назван. Вот за это и выпьем! Эй, корчемщик, тащи‑ка сюда кувшинец!
– Выпьем, – согласно кивнул Раничев и обиженно покачал головой. – Что‑то ты раньше мне про своих детей не рассказывал!
– Да и не расскажешь обо всех, друже! – весело подмигнул княжич. – Больно уж их у меня много.
Так, под мальвазеицу, и поговорили. Тайгай кратенько поведал о своей судьбе: погрязнув в доносах завистников, он не стал дожидаться мудрых решений от наместников Тамербека, а попросту свалил в Москву, к Василию Дмитриевичу, что уже давно собирался сделать. Московский князь принял мурзу приветливо – еще бы, Тайгай был хорошо известен как великий воин – испоместил землишкой с крестьянами, некоторое время присматривался, а вот как раз сейчас и назначил послом в Рязанское княжество.
– Сказать по правде, – Тайгай усмехнулся, показав крепкие белые зубы, – службишка новая мне по нраву, да и что бы я делал в Мавераннагре после смерти Тимура? Спился бы, или б вражины заклевали – уж больно их у меня появилось много, особенно после того, как из моего зиндана сбежал приговоренный к смерти преступник.
– У тебя был зиндан? – хохотнул Раничев. – Ах да, ты ж имел в управлении пожалованные Тимуром земли. Что ж ты так опростоволосился с тем преступником?
Тайгай неожиданно улыбнулся:
– Все дело в том, что преступника звали Салим.
– Салим?! – услыхав имя старого друга, Раничев едва не поперхнулся вином. – Так он жив?
– Пришлось помочь ему бежать, – рассмеялся ордынец. – Примерно с год тому… А потом какой‑то пес накатал на меня донос… Вот и пришлось податься в Москву.
– Эх, Салим, Салим, – Иван покачал головой. – Все так и рыщет по всему Мавераннагру со своей шайкой. И ведь не надоест же! Наверное, мог бы и остепениться, чай, не мальчишка уже, да и главный его враг – Тимур – умер.
– Может, и остепенится теперь, – Тайгай потянулся к вину. – Он собирался вернуться в Ургенч.
– Ургенч… – тихо протянул Раничев. Перед глазами его почему‑то вдруг возник Самарканд – с фонтанами, мечетями, медресе и жарким пронзительно‑синим небом. Город, в котором когда‑то пришлось побывать не раз, и все – не своей волей. И вот, похоже, туда же нужно будет поехать сейчас, и как можно быстрее.
Иван резко вскинул глаза:
– Ты помнишь, в свите Тамербека был такой магрибинец, Хасан ад‑Рушдия?
– А, колдун! – кивнул Тайгай. – Смуглый такой, тощий, чем‑то похожий на ворона. Я пытался узнать у него имена доносчиков – так ведь этот Хасан так и не смог мне помочь, так уклончиво отвечал, что и не разберешь. Да все они, колдуны, такие. Что это ты вдруг о нем вспомнил?
– Он мне нужен, Тайгай, – честно признался Раничев. – Очень нужен. Ты говоришь, он был в Самарканде?
– Был, да… Только сбежал! – ордынец расхохотался. – Видно, звезды сказали ему, что китайский поход окончится неудачей и смертью эмира. Все так и вышло – окончился, толком и не начавшись. Многие муфтии имели на ад‑Рушдия зуб, и вряд ли бы колдуну поздоровилось после смерти властителя. Он это понимал – умный, потому и сбежал. И знаешь, куда?
Иван вздрогнул.
– Ни за что не угадаешь – в Мухши‑Наручад! – Тайгай хлопнул себя по коленкам. – Знаешь, мы с ним воспользовались одним караваном – работорговца Ибузира ибн‑Файзиля.
– Далековато же вы забрались, – покачал головой Раничев. – Ну ты понятно – давно о Москве подумывал, да и родина твоя под Ельцом, а вот магрибинец – и чего его понесло на север?
– Думаю, он просто‑напросто воспользовался тем караваном, что попался под руку, – ордынец пожал плечами. – Не до выбора ему было, честно сказать – поскорей бы убраться. Эмир бы не потерпел отсутствия столь видного предсказателя в китайском походе – и этот поход стал бы для колдуна последним.
– Мухши‑Наручад, – тихо вымолвил Иван. – Это же совсем рядом.
– Да, недалеко, в лесах.
– Орда…
– Да какая, к чертям собачьим, Орда? – Тайгай презрительно замахал руками. – После походов Тимура от Орды, считай, одни клочья остались. Вот и эти, мишари хана Бехана, можно сказать, сами по себе живут. Нет, ну Едигею, думаю, что‑то платят, так, мелочь. Да и что с них возьмешь? Там ведь, сам знаешь, одни леса да урочища.
– Знаю, – Раничев задумчиво кивнул. – И города у них – не города, а какие‑то лесные остроги – Сараклыч, Каньгуш, Темников.
– Вот в Темников и подался беглый колдун, – усмехнулся ордынец. – Там его и ищи, ежели надо. Только поторопись!
– А что так?
– Так ведь Хасан не век вековать в Темникове будет, поди уже прознал про смерть Тимура, да и забыли про него… Самое время обратно в Магриб двинуть – уж куда лучше, чем прозябать в чащобе.
– А ведь ты, пожалуй, прав, Тайгай, – протянул Раничев. – Да наверняка прав… А Темников, он ведь рядом, дороги знать – за несколько дней добраться можно. Да‑а… Митрофан‑охотник те места хорошо знает, да и сам…
– Ты что это там шепчешь, – ордынец обнял приятеля за плечи и, подмигнув, прошептал. – Там, у стенки, в дальнем углу – двое… Один – остроносый, другой – толстяк. Осторожненько обернись, посмотри.
Раничев, сделав вид, что невзначай скинул локтем на пол положенную на край стола шапку, нагнулся, быстро окинув взглядом дальний угол корчмы. Действительно – двое: остроносый – чернявый, с вислыми тонкими усиками и каким‑то маслянистым неприятным взглядом, и толстяк – жирный, щекастый, толстоносый, с редкой курчавой бородкой – похоже, не дурак выпить. В отличие от одетого в какую‑то замызганную сермягу толстяка остроносый, судя по одежке, был не из простых – поверх летнего полукафтанья однорядка недешевого немецкого сукна, у пояса – кожаный кошель.
Подняв шапку, Иван уселся на лавку.
– Ну? И кто же это?
– Толстяка я не знаю, – прошептал Тайгай. – А остроносый – Никитка Суевлев, боярин брянский – человеце Витовта. Я уж давненько на них посматриваю – не за нами ли наблюдают?
– А боярин этот тебя знает?
– Знает, как не знать? Видал на Москве, он ведь оттуда сюда приехал. При Василии воду мутил, теперь здесь. Не нравится мне, что они за нами смотрят…
Тайгай подмигнул Ранчиеву и неожиданно предложил набить обоим морды:
– Сейчас выйдем – будто спешим, а сами остановимся за углом, дождемся, и…
– Э, Тайгай, Тайгай, – тихо рассмеялся Иван. – Вижу, не терпится тебе устроить хорошую драку.
– А чего они на нас пялятся? Ну – идем?
– А, была не была, – Раничев махнул рукой. – Пошли.

* * *

Выйдя на улицу, они завернули за угол – не за те хоромы, что располагались рядом с корчмой, а за следующие – остановились, прижимаясь к забору. С черного звездного неба сияющим тазом выпялилась луна. Видно было хорошо, и слышно тоже – вона, за углом явно кто‑то бежал.
Выглянув, Раничев тут же опознал толстяка и, не долго думая, поставил ему подножку. Не вписавшись в поворот, толстяк с разбега загремел на землю, звонко ударившись лбом о толстую доску забора. Доска загудела. За забором послышались рассерженный лай и чьи‑то крики.
– Ну? – ухватив преследователя за шиворот, Тайгай рывком поставил его на ноги и недобро усмехнулся. – Какого черта за нами шляешься? Отвечай! Никитка послал?
– Он, – тряхнув головой, неожиданно признался толстяк. – Дал на корчму серебришка, привел, вас показал – следи, мол, опосля мне доложишь: куда ходили, да с кем мед‑пиво пили, да какие беседы вели.
– Ну‑ну, – ордынец угрожающе потянулся к сабле.
– Постой‑ка, – придержал его Раничев. – Я вижу, преследователь наш – человек достойный, и страдать за какого‑то там боярина Никитку вряд ли намерен. Так? – он взглянул на толстяка. Тот закивал и широко улыбнулся:
– Все так, господине. Меня Онисимом Верховским кличут… из верховских княжеств я, с Калуги, теперь вот тута, в Переяславле, перебиваюсь.
Иван нахмурился:
– Кистенем, что ли, промышляешь, тать?
– Что ты, что ты, – испуганно замахал руками толстяк. – Какой кистень? бог с тобою! То в грузчики наймусь, а то – жалобу кому составлю, я ведь грамотен – тем и живу. – Онисим вдруг хитро улыбнулся. – А ежели малую толику серебришка пожертвуете, совру про вас Никитке, да то, что вы сами и укажете.
– Молодец! – не поймешь – одобрительно или осуждающе – присвистнул Тайгай. – И с Никитки денгу срубил, и с нас теперь рубит. Далеко пойдешь, паря! Лет‑то тебе сколько?
– Двадцать и два осенью будет, – Онисим задорно ухмыльнулся. – Может, кому из вас расторопный слуга нужен?
– Оба! – хмыкнул Иван. – Он уже и в слуги набивается! Нет, не нужен нам слуга, есть уже… Впрочем… Ты путь в Мухши‑Наручад знаешь?
– Куда? – удивился было парень, и тут же негромко расхохотался. – Наровчатое княжество, что ли?
– Оно. Темников.
– Бывал, невелик городишко – и ничего там интересного нет, лес один.
– Провести сможешь? – цепко взглянул на парня Иван.
– Гм… – задумался тот, и снова посмотрел с хитрецою. – Для такого пути немалые деньги нужны – лошади, жратва, слуги…
Вот мы их у хозяин твоего, брянца, и займем! – расхохотался Раничев. – Ему скажешь – мол, второй, тот, что с Тайгаем, в Елец подался, видать, по поручению тайному от Василия, московского князя. Ты, дескать, сзади поедешь – а на дорогу средства нужны. Даст боярин‑то?
– Даст, – вместо Онисима отозвался Тайгай. – Суевлев для таких дел нежадный. Эх, жаль драки не вышло!
– Драки? – вдруг оживился толстяк. – Дак что же вы раньше‑то не сказали? Идемте за мной, в корчму – будет вам драка.
– Идем! – Тайгай с удовольствием потер руки. – Ты как, Иване? Повеселимся?
– Нет уж, – отрицательно качнул головой Раничев. – Увольте, как‑нибудь в другой раз. Не о драке сейчас голова болит – о Темникове. – Он повернулся к Онисиму. – Чтоб с восходом солнца был у восточных ворот, понял?
– У тех, что с маковкой?
– С маковой, с маковкой… Не явишься – собственной маковки лишишься.
– Что ты, что ты, господине… Вот только хотелось бы узнать насчет…
– Не сомневайся, заплачу щедро. Путь‑то хорошо ль знаешь?
– Не един раз хаживал.
– Что ж, посмотрим, посмотрим.

Они вышли с утра – Иван со своими людьми в сопровождении толстомордого проводника Онисима. Тайгай с детьми, Петром и Иваном, самолично проводил процессию до ворот. Иван придержал коня, спешился, посмотрев на едва вставшее солнце – денек, похоже, намечался ясный, как раз для пути.
– Ну, прощевай, друже! – Раничев и Тайгай обнялись, похлопали друг друга по плечам, и московский посол, вдруг вытащив из‑за пазухи увесистый звенящий мешочек, протянул его Ивану. – Бери! Здесь серебра на полтину.
– Велика сумма, – Раничев подкинул мешок, отказываться не стал – деньги всегда в пути пригодятся.
– Ну, будешь на Москве, захаживай, – улыбнулся Тайгай. – В Занеглименье мои хоромы, всякий покажет. Удачи тебе, друже!
– И тебе счастья, – кивнул Раничев. – И детям твоим. Прощай.
Он вскочил в седло, и вся процессия, выехав на Кадомский тракт, помчалась навстречу солнцу.

Поначалу ехали споро – и с погодою повезло, да и дрога оказалась наезженной, широкой, людной. То и дело попадались постоялые дворы, торговые рядки, деревеньки. Неспешно катили в Переяславль груженные всяким товаром возы, проскакивали верхом на сытых конях оружные княжьи вестники, и угрюмые крестьяне‑оброчники везли на столичный торг свой нехитрый товарец – кожи, лыко, дрова.
Тракт постепенно сузился, а ближе к вечеру и вообще обезлюдел. С обеих сторон дороги, шелестя кронами, поднялись к небу высокие сосны, замахали мохнатыми лапами угрюмые ели, осины встали бурой стеною, а белоствольные красолюбы березки попадались все реже и реже, даже уже и не росли рощицами, так, одна‑две.
Едва солнечный оранжевый край чуть коснулся дальнего леса, стали подыскивать ночлежное место. Нашли, чуть в стороне от дороги – небольшую полянку у заросшего орешником овражка с ручьем. Напоили коней, стреножили, запалили костер, куда для начала набросали еловых веток – отпугнуть мошкару едким дымом. Уж потом наварили похлебку, заправили мучицей, и, похлебав, улеглись спать – назавтра день предстоял хлопотный, долгий. Потрескивая, догорал костер, у самой дороги, в кусточках, маячила выставленная сторожа, прядали ушами кони… Почуяли волков? Да нет, скорее так, с устатку. Тихо было кругом, благостно, лишь слышалось журчанье ручья да били крылами невидимые ночные птицы. В узком ручье тускло отражался месяц, в темном ночном небе мерцали холодные звезды.
Назавтра поднялись рано, проехали воль по тракту, а затем, у холма с древней каменной бабой, свернули на неприметную тропку.
– На Темников, – пояснил толстомордый Онисим. – К вечеру будем.
Раничев, ничего не говоря, кивнул. Похоже, проводник неплохо знал свое дело.
И в самом деле, уже после полудня замаячили за дальними холмами серые стены Темникова, угрюмого города лесного народа мишарей. Угрюмого – это потому, что кругом лес: ельники, сосны, осины.
Посовещавшись, решили разделиться – Иван с Лукъяном и Онисимом пошли в город под видом купеческих приказчиков, а остальные воины остались дожидаться в лесу. Так сделали, поскольку внезапный приезд хорошо вооруженного отряда явно вызвал бы пристальный интерес властей – зачем же было светиться?
По сравнению с Переяславлем и даже с Угрюмовым, Темников поначалу показался Ивану невыносимо провинциальным и скучным – узенькие немощеные улочки, пустынная торговая площадь – не сезон – серые, маленькие, словно бы пришибленные, избы. Кругом грязь, лужи – видать, недавно дождило.
Однако встретившийся по пути народ, мишари – черноглазые, темноволосые, невысокие, – оказался весьма сметлив и приветлив. Выслушав «приказчиков», понятливо кивали, цокали языками – да, дескать, и в самом деле, торговать пока нечем – ну да в воскресенье уж всяко торжище будет, а там уж сами смотрите. Постоялый двор? А вона, прямо от площади улица – в конце и увидите. Анкудин Мотря берет недорого.

Постоялый двор тоже оказался полупустым, и его хозяин Анкудин – кряжистый густобородый мужик – явно обрадовался гостям, аж не знал, как и угодить, особенно после того, как Раничев заплатил серебром. Все кланялся да приговаривал:
– Сюды‑сюды, гости дорогие. Торговлишка скоро будет, совсем скоро, немного подождать нада!
– Нет ли в городе хорошего лекаря, Анкудин? – запив молоком предложенные хозяином пироги, словно бы между прочим, поинтересовался Иван. – Да такого, чтоб мог и коней полечить, и предсказать кое‑что.
Анкудин засмеялся:
– Да вам не лекарь, вам ведун нужен, волхв!
– И что, есть такие у вас?
– Да есть, как не быть? – хозяин постоялого двора с какой‑то затаенной хитрецой посмотрел на Ивана. – Знать бы поточнее, для чего он вам нужен?
– Ты мне скажи всех, кого знаешь, – Раничев вытащил из калиты целую горсть серебра. – А уж там посмотрим.
– Славно! – кивнув, Анкудин сгреб серебро и заулыбался. – Ну, значит, слушай. Есть волхв Калитий, он на посаде живет, ежели кого приворожить надо…
– Не надо, – помотал головой Иван. – Дальше!
– Еще две бабы колдуют – мать с дочерью – ведьмы…
– Не нужно.
– А еще Кармуз‑ведун славится лечением всяких болезней, так, может быть стоит…
– Не стоит, – Раничев усмехнулся – уж больно их разговор напоминал диалог из фильма «Бриллиантовая рука». – Все какие‑то баки вас, ведьмы, коновалы… А нет ли кого поважней, поосанистей, пострашней, что ли?
– Хм… – Анкудин взъерошил бороду и недобро прищурился. – А, вон вы про кого… Так бы сразу и сказали, что ищете черного Хасана‑тебризца.
– Тебризца? – не понял Раничев. – Разве Хасан из Тебриза?
– Говорит, оттуда. Хотя не очень похож – больно смугл да ликом черен.
– И где же его разыскать?
Хозяин вздохнул:
– Боюсь, опоздали вы с ним, гостюшки.
– А что так? – встрепенулся Иван. – Умер он, что ли?
– Пока жив… А завтра казнят его за черное колдовство по закону и указу князя. В остроге ваш Хасан, в амбаре на княжьем дворе заперт.
– Да‑а… – Раничев покачал головой, не зная, что и придумать. Выкрасть, что ли, Хасана с княжеского двора? Иль освободить лихим налетом? Нет, уж лучше выкрасть.
– Ну что ж, – Иван равнодушно пожал плечами. – Нет, так нет. И черт с ним, с колдуном. Анкудин, мы у тебя тут поживем с недельку?
Анкудин просиял:
– Да хоть всю жизнь живите! Хоть тут, внизу, а хоть наверху, в горницах.
– Сегодня мои люди должны подъехать, – словно бы вспомнил Раничев. – Торговая теребень, числом с дюжину.
– Всем места хватит!
– Ну вот и славненько, – Иван потер руки. – Ты нам покажу горницу.
– Идемте…
Когда хозяин постоялого двора спустился по скрипучей лестнице вниз, в корчму, Иван переглянулся с Лукъяном:
– Вот что, парень. Придется тебе в лес идти, звать наших.
– Сделаю, – спокойно кивнул молодой воин.
– Всех не зови, думаю, человек пять‑шесть хватит… Оружия много с собой не берите, так, самое необходимое только… Стой! Кольчуги и шлемы, да и щиты, все же постарайтесь незаметненько пронести. Ну, там с какими‑нибудь возчиками договоритесь, что ли…
– Понял, – кивнув, Лукъян поднялся с лавки и, поклонившись, вышел. Иван с одобрением посмотрел ему вслед – молодой воин никогда не откладывал дела в долгий ящик.
– Ну, а мы‑то с тобой что расселись? – Раничев подмигнул Онисиму. – Между прочим, скоро стемнеет, а нам еще телегу нанять нужно, да узнать, где именно намерены казнить колдуна Хасана.
Толстяк хохотнул:
– Известно где, господине. На торгу, где же еще‑то?
– Это вот на той убогой площадишке, что мы проезжали? Да‑а, не повезло бедняге Хасану с местом казни – какая дешевая провинциальность, прямо – волюнтаризм.
– Что?!
– Это слово ругательное, Онисим, и ты его, пожалуйста, не запоминай. Иди лучше, поинтересуйся у нашего любезного хозяина насчет телеги с лошадью. Скажи, товар перевезти надобно.
– Сполню, – Онисим кивнул и живо поднялся с лавки. Вообще, несмотря на весь свой объем и вес, он оказался куда как проворным парнем. И не дурак, далеко не дурак – быстро смекнул, какому хозяину служить выгоднее – Ивану или брянскому боярину Никитке Суевлеву, литовскому, между прочим, шпиону.
– Постой‑ка, Онисим, – вдруг вспомнил Раничев. – Отсюда можно к Угрюмову выйти?
– Да можно, – подумав, кивнул парень. – Правда, лесами да урочищами – непростая дорожка, намучаемся.
– Да уж, – согласно кивнул Иван. – И все ж таки можно пройти?
Онисим улыбнулся:
– Да не заплутаем. Дня через два как раз к Плещееву озеру выйдем, а там и до Угрюмова не так далеко. Только вот лошадей придется бросить – не пройти там коням.
– Что ж, бросим… Ну, иди, иди… Да, я там во дворе топор преизрядный видел, целая секира. Спроси хозяина, не даст ли на время?
– Лес рубить собрался, господине?
– Головы… Да шучу, шучу, что выпялился? Иди.
Поклонившись, Онисим вышел и загрохотал сапогами по лестнице.

Лукъян с воинами явились к ночи – едва успели до закрытия городских ворот. Шестеро дюжих молодцов – Михряй, сын старосты Никодима Рыбы, Евсей, Онуфрий да прочие.
– Пронька просился, – доложил Лукъян. – Не взяли – больно молод еще, хотя, конечно, ловок.
– И правильно, – кивнул Раничев. – Нам тут покуда ловкость‑то не особо нужна, одна представительность. Кольчуги, щиты, шлемы при вас?
– Во дворе спрятали, мыслю – чужим про то знать не нужно.
– Верно мыслишь, Шарапов. Как через воротную стражу пронесли? Взятку дали?
– В возу с сеном. С закупом одним договорились.
– Ну и славненько. Теперь отдыхайте… гм‑гм… почти до утра.
Лукъян вышел, осторожно прикрыв за собой дверь, а Иван, напевая себе под нос «Дом восходящего солнца», достал из‑под лавки котомку и, высыпав ее содержимое на стол, принялся задумчиво перебирать вещи, откладывая в сторону обрывки пергамента, разноцветный воск, шелковые и золоченые нити.

Еще не рассвело, когда все воинство Раничева в полном составе – естественно, не считая тех, кто остался за городом, – громыхая взятой у Анкудина телегой, подъехало к княжескому дворищу. Как вызнал Иван еще вчера, князя в Темникове не было – охотился в ближних лесах, ну то на руку, на руку…
– Ну, – останавливаясь у ворот, Раничев посмотрел на своих. – С богом, ребята!
И что есть силы забарабанил кулаком в ворота:
– Эй, открывай! Заснули там, что ли?
– Чего надобно? – высунулся из воротной башни заспанный страж, с удивлением увидев внизу хорошо вооруженных воинов – в кольчугах, в шлемах, с червлеными миндалевидными щитами. Воинов возглавлял какой‑то вальяжного вида человек с русой бородкой, тоже в кольчуге и накинутой поверх нее однорядке. Стражник опасливо прищурился – видно, какой‑то важный боярин. Хоть, кажется, незнакомый… Или нет, вроде бы, видал такого при князе… И чего принесло?
– Открывай, чего зенки вылупил? – громко заругался Иван. – И зови сотника, живо, не то огребете у меня оба!
Воин ошалело спустился с башни во двор и закричал, видно, звал сотника.
Раничев обернулся к своим и подмигнул:
– Как любил говаривать сын турецко‑подданного: побольше цинизма, людям это нравится!
Заскрипели, открываясь, ворота, и в сопровождении нескольких воинов в пластинчатых тяжелых доспехах к Ивану подошел высокий худой мужик в куртке из блестящих металлических пластин – бахтерце, надетой поверх кольчуги, и в шлеме.
– Боярин Милославский из свиты… э… – Раничев ненадолго запнулся – позабыл, а вернее – и не знал, имя темниковского князя… или у них тут хан? А черт его… – В общем, из свиты. Вот! – он сунул под самый нос сотника пергаментный свиток, перевязанный золочеными нитками и скрепленный большой зеленой печатью с затейливой арабской вязью – оттиском серебряного дирхема.
Свиток, командный голос Ивана и вооружение стоявших за ним воинов произвели магическое впечатление – сотник явно растерялся и не знал, что и делать. К тому же, похоже, он не умел читать, это было плохо, вполне мог позвать на помощь кого‑нибудь поумнее, кого‑нибудь из дьяков, или как они тут называются…
– Колдун готов к казни? – грозно осведомился Раничев. – Вам ведь сказано было – приготовить к утру.
– Давно готов, господине! – явно обрадовался сотник и с видимым облегчением улыбнулся. – Так вы за ним? Так бы и говорили… Сейчас прикажу – выведут.
Обернувшись, он прокричал что‑то во двор. Видно было, как забегали люди… впрочем, суетились они недолго – видно, и впрямь все было давно готово.
Раничев едва дождался, когда у ворот, гремя цепями, появился Хасан ад‑Рушдия, даже чуть не бросился ему на шею, словно не было сейчас родней человека.
Магрибинец с презрением посмотрел вокруг черными сверкающими глазами – тощая, немного сутулая фигура его по‑прежнему внушала страх, как и тогда, когда ад‑Рушдия возглавлял страшную секту «детей Ваала».
Садясь в телегу, он вдруг встретился глазами с Иваном… и вздрогнул. Узнал!
– Я выручил тебя из беды, ад‑Рушдия, – по‑арабски произнес Раничев. – Надеюсь, и ты мне отплатишь тем же.
– Видно, звезды благосклонны ко мне, – усмехнулся колдун. – Впрочем, я чувствовал, что мой час еще не пришел.
– Поехали, – Иван махнул рукой, и окруженная воинами телега ходко покатила с холма вниз, в город.
На полпути завернули в узкую улочку – сняли кольчуги, переоделись, став похожими на селян или мелких торговцев – как раз поспели к открытию ворот, куда уже въезжала пышная кавалькада всадников – свита местного князя.
– Успели, – глядя на них, хохотнул Раничев. – Ну, едем, чего стоим? Торчим тут, можно сказать, на виду, как три тополя…

Глава 4
Май 1405 г. Великое Рязанское княжество. «Другу Викентию от Нади»

Ты увидишь слепца,
Стреляющего в мир,
Пули летят,
Собирая жатву.
Deep Purple
«Child In Time»

…на Плющихе. Да‑да, именно так и стояли, правда, недолго – увидев поджидавших в перелеске своих, быстро углубились в лес и вслед за толстоморденьким проводником поскакали по бездорожью. Телегу пришлось бросить – громыхала, да и не проехать на ней, что и говорить – и с лошадьми‑то вскоре пришлось расстаться, как и предупреждал Онисим. Лес стал густым, почти что непроходимым, потянулись буреломы, овраги, болота, часто попадались ручьи, хоть и узкие в большинстве своем, а все же приходилось потрудиться перебираться. Изгваздались все, устали – щиты да доспехи с шеломами, намучаешься с ними в лесу, а бросить жалко. Вот и тащили, ругаясь про себя, слава богу, хоть погони не было. Да и как помыслить – погоня? Явно по тракту скакали сейчас людишки темниковского правителя, ну, может, близлежащие леса прочесали, не больше, уж в этакую‑то непроходимую глухомань никто не сунулся, себе дороже.
Онисим повел всех сначала вдоль Мокши‑реки, потом резко свернул к югу, где совсем уж, казалось бы, не было никаких троп одни урочища да буреломы. Тем не менее проводник шел вполне уверенно. Знал. Тоже, видно, когда‑то за зипунами хаживал, иначе ж откуда такие знания?
– Вот, господине, кряж, – показал на привале Онисим. – Обойдем его, дальше болотце потянется, мы его тоже обойдем, хоть там и гать есть, да я не ведаю – лучше уж время потерять, чем людей.
– Так, так, – кивал Раничев. – И когда у Плещеева озера будем?
– У Плещеева‑то? – проводник улыбнулся в бороду. – А вот сегодня за кряжом заночуем, а завтра уже и Плещеево, к вечеру ближе.
– Отлично, – Иван потянулся, искоса посматривая на ад‑Рушдия. Не терпелось, ох, не терпелось ему побыстрее переговорить с магрибинцем, да и колдун, видно, тоже хотел кое‑что узнать. Цепи ему сняли, сбили секирой, остались лишь обрывки на железных браслетах, ну да тут уж никуда не денешься, тут кузню надо, а где ж ее взять, в лесу‑то? Магрибинец, впрочем, выглядел вполне довольным жизнью, что, в общем‑то, было и понятно. А вот поговорить с ним пока не получалось, все же не было ни одной свободной минутки, вот разве что ночью, возле кряжа. Да, пожалуй…
Как и говорил Онисим, кряж обошли лишь к вечеру – солнце уже цеплялось нижним своим краем за черные вершины сосен, на синеющем небе высыпали первые прозрачно‑белые звезды. Такой же беловатый месяц плыл среди редких облаков, отражаясь в гладком зеркале лесного озерка, возле которого и разбили лагерь. Вырубили лапника для шалашей, разожгли костер, Михряй с Лукъяном запромыслили рябчика – вкусный оказался, жирный, наваристый.
– Хорошо, – обгладывая косточку, довольно улыбнулся Пронька. – Эдак, скоро и дома будем.
Отрок утомился в пути, черты лица его словно бы заострились, кожа посмуглела, глаза запали. Тем не менее Пронька не жаловался – попробовал бы! – и вообще старался выглядеть бодро. Лишь переживал про то, что пришлось‑таки бросить коней.
– Эх, знатные лошадушки были. Где ж они теперь, милые? Может, задрали волки или уволокли на живодерню злые люди?
– Не печалься, паря, – усмехнулся Онисим. – Кони умные – небось к жилью выдут, а там их и приберет кто‑нибудь, запросто!
Попив отвара из пахучих лесных трав – хвойника, зверобоя, мяты, Раничев дождался, когда все улягутся, и отошел к озеру. В прозрачной воде отражались черное ночное небо, оранжевый месяц, желтые гвоздики звезд. Сзади послышались чьи‑то шаги, Иван не оглядывался, и без того знал – кто.
– Красивое озеро, – подойдя ближе, по‑арабски произнес ад‑Рушдия, в черных глазах его вспыхнули звезды.
– Да, красивое, – Раничев обернулся и кивнул на корни корявой сосны. – Присядем?
– Что ж, – магрибинец уселся и вопросительно посмотрел на Ивана. – Могу я спросить?
– Ты мне нужен, – не дожидаясь вопроса, негромко отозвался Раничев. – Слушай…
Он кратко поведал все, что узнал от ведьмы Маври, несколько раз повторив про какие‑то дыры и про своих детей.
– Я думаю, ты знаешь, как закрыть дыры… Тогда мои дети будут жить.
– Хм, дыры, – ад‑Рушдия усмехнулся. – Их гораздо проще открыть, чем закрыть.
– И все же…
– Изволь, я помогу тебе, чем смогу, правда, боюсь, помощь моя окажется не такой уж великой.
– Какой бы ни была, – тихо промолвил Иван. – Взамен я помог бы тебе вернуться в Магриб… или куда ты там захочешь.
Ад‑Рушдия задумчиво посмотрел в небо.
– Поистине, велик и непостижим Аллах, – проговорил он. – На месте разрушенных возникают новые города, мелеют реки, а бывшие враги становятся друзьями. Кто бы знал тогда…
– Короче, – не слишком‑то вежливо перебил Раничев. – Что нужно делать?
– Нужен перстень, – обернулся колдун. – И заклинание. Всего лишь.
– Перстень? – Иван вскинул глаза и вытянул вперед руку. – Да вот же он!
Магрибинец гулко расхохотался:
– Это мало, Ибан. Нужно еще два таких же. Два было у Тимура – один он подарил тебе, другой, совсем недавно, кастильскому посланнику Клавихо.
– Клавихо? – переспросил Иван, как историк он когда‑то специально интересовался жизнью Тимура, потому и много чего знал. – Испанский рыцарь Руи де Гонсалес Клавихо, посланец и камергер его высочества короля Генриха Кастильского. Хорошо, я разыщу его. Но это – второй перстень, ты же говорил о трех.
– С третьим – самое сложное, – неожиданно признался колдун. – Признаться, даже я не знаю, где он. Могу лишь догадываться.
– Что значит – догадываться? – Раничев нахмурился. – Ну тогда, будь добр, поделись хотя бы своими догадками.
Ад‑Рушдия внимательно посмотрел на него глазами, отражающими звезды:
– Помнишь то время, куда ты попал… не свое.
– Сорок девятый год? Помню, ты же меня туда и отправил, подсуропил, так сказать…
– Нет, Ибан, – магрибинец скорбно покачал головой. – Тебя затянуло в открывшуюся дыру, но открыл ее не я.
– Не ты?! А кто же?
– Не знаю. Кто‑то другой, из того самого времени. И эта дыра до сих пор не закрыта – кто‑то пользуется ею, не зная, что выпустил на свет страшные разрушительные силы, демонов, иблисов, грозящих смертью всему миру. Думаю, ты отыщешь этого человека, Ибан. Но сначала найди Клавихо и забери у него второй перстень, а уж потом думай о третьем.
– Да‑а, – глядя на звезды, задумчиво протянул Иван. – Думаю, как раз с Клавихо‑то, пожалуй, будет легче всего… – он неожиданно вскинул голову. – А почему ты сам не хочешь закрыть дыру?
– Я вряд ли смогу отыскать третий перстень, – признался колдун. – Это здесь я кое‑что могу и значу, там, в другом времени, я обычный человек, чуждый тому миру… Не зная обычаев, языка, жизни – как смогу я отыскать там кого‑либо?
– Пожалуй, ты прав, магрибинец, – подумав, Раничев согласно кивнул. – В сорок девятом году тебе и шагу не сделать. Беспаспортный подозрительный иностранец‑космополит. «Сегодня слушает он джаз, а завтра Родину продаст»… Да, вижу, придется идти мне.

На следующий день, к вечеру, они уже подходили к Плещееву озеру. Переправились через неширокую реку, поднялись на холм, и вот оно: сосновый бор, озеро, две недавние могилки.
Зловещий вид был у озера, рядом не пели птицы, и даже лесной зверь не приходил к водопою. Однако, завидев озерко, заулыбались все – ведь скоро, уже совсем скоро они будут дома.
– Скорей бы, – еле слышно прошептал Пронька и, покосившись на могилки, вздохнул.
Все перекрестились, постояли немного молча, помянув погибших парней, и, отойдя в сторону, к балке, принялись разбивать лагерь.
Вскоре весело запылал костерок, и блики оранжевого пламени разлетелись далеко по всему лесу. Наловили рыбы – в котлах аппетитно забулькала уха. Иван достал из котомки краюху хлеба – между прочим, последнюю – аккуратно разломил на части, протянул всем.
Услыхал краем уха, как шепнул Проньке Онисим:
– Хороший у вас боярин, с таким жить можно.
Приятно стало на душе, значит, не зря он тут, значит, нужен. Лукъян, тщательно вытерев ложку, отломил от деревца веточки – распределять ночное дежурство. Делили не на всех, только на тех, кто не дежурил в прошлые ночи, стоять выпало Михряю, Онуфрию и Проньке. Михряю – первым, Онуфрию – последним, перед самым восходом, ну а Проньке аккурат в середине.
– Обращайте внимание на каждую мелочь, – вспомнив про гильзу, проинструктировал сторожу Иван. – Непонятный звук, необычный запах – ежели что, не стесняйтесь меня разбудить, чай, не в хоромах сплю, а в шалаше, рядом.
Все быстро угомонились – устали, тихо стало кругом, лишь порывы налетавшего иногда ветерка беззвучно шевелили ветви. Иван с удовольствием забрался в шалаш, вытянулся на лапнике – мягко. Комаров здесь – повыше болотца – почти что и не было. Приятно. Раничев прикрыл глаза, улыбнулся. Показалось вдруг, вот сейчас выйдешь из шалаша, а тут, у костра, ребята с гитарами – Вадька, Макс, Михал‑Иваныч‑ударник – песни поют под водочку:

Как здорово, что все мы здесь
Сегодня собрались!

Красота! Костерок чуть притух, но все же ощутимо несет жаром, масляными каплями брызжет скворчащая на большой сковородке рыба, тут и лучок, помидоры, хлебушек… ну и пол‑литра, куда же без нее, родимой?

Выпил с участковым, смотрю – лето,
Лето – это маленькая жизнь…

Вот уж точно, не в бровь, а в глаз сказано! Ну и насчет водочки… Соорудить, что ли, самогонный аппарат? Немного и надо. Чего ж раньше‑то такая хорошая мысль в голову не пришла? Занят был? Или ну ее к черту – водку, и медовухой вполне обойтись можно? Вот если б курево… табак посадить. Откуда его только взять‑то, табак? Да и нужно ли? Иван давно уже про курево не вспоминал – отвык, хотя раньше, помнится, курильщик был заядлый. А вот теперь не тянет, и все тут, да и при всем желании негде раздобыть сигареты… Еще одного не хватало – музыки. Иван, конечно, брался иногда за гусли или там за гудок, наигрывал что‑нибудь типа «Лед Зеппелин», но, конечно, все это было не то. Жаль, нет электричества, так бы… может, и соорудил бы чего…

– Иване Петрович! Боярин‑батюшка! – прорезал благостную тишь чей‑то взволнованный шепот.
Иван встрепенулся:
– Кто здесь?
– Я это, Пронька… Ты, господине, говорил все необычное примечать, незнаемое…
– Ну?
– Запах, Иване Петрович. Чуть слышный – но до того мерзкий, словно бы в аду грешников на сковородке жарят!
– Запах? – Раничев помотал головой. – А ну пойдем, глянем.
Вслед за отроком он осторожно пробрался к балке. Оба затаились в высокой траве, стараясь не выставиться на яркий свет месяца, притихли.
– Ну, где твой запах? – Раничев ничего такого не чувствовал.
– Да был, боярин‑батюшка! Христом богом клянусь, вот только что был.
– Ну‑ну… – Иван отвернулся и вдруг почуял принесенный ночным ветерком слабый табачный запах. Кто‑то курил в балке! Курил!
– Так, Прохор, – Иван положил руку отроку на плечо. – Быстро ползи к нашим, всех буди, только, смотри, осторожно, понезаметнее…
– Сполню!
– И Лукъяна ко мне пошли. Место запомнишь?
– Запомню, батюшка.
Ага! Вот оно как. Курим, значит? Ну‑ну… Взглянуть бы на вас хоть одним глазком, дорогие товарищи курильщики, хоть одним глазком. И в плен бы кого‑нибудь захватить, побеседовать вдумчиво. Однако сторожиться надо, судя по гильзе – вы народец еще тот, опасный…
Раничев подполз ближе к краю балки. Трава защипала ноздри… Эх, только бы не чихнуть, не чихнуть бы, не…
– Апчхи!!!
– Здоров будь, Викентий, – тут же пожелал из балки чей‑то нахальный молодой голос, к которому тут же присоединился голос другой, поглуше:
– Да спит он, Егоза, дрыхнет.
– Чего ж чихает тогда?
– Бывает… Маслят с собой хорошо взяли?
– Да хватит.
– Смотри… В прошлый раз не хватило. Сегодня на тракт двинем, поближе к городу.
Маслята! Раничев насторожился – именно так обычно именовали патроны.
– Иване Петрович, – прошептал сзади Лукъян. – Пришел я.
Раничев обернулся и быстро пополз прочь, за деревья.
– Здесь, в балке – тати, – нервным шепотом пояснил он. – Тати лютейшие и хорошо вооруженные. Кажется, всего трое.
Молодой воин презрительно хмыкнул.
– Да ты не улыбайся, Лукъяне, – Раничев строго посмотрел парню в глаза. – Говорю – тати опаснейшие. А ну – тссс… Вроде опять заговорили.
На этот раз беседа неведомых людишек впрямую касалась непосредственно команды Ивана. Молодой Егоза злым свистящим шепотом интересовался, что делать с «чертовыми охотничками» – изничтожить или плюнуть на них к чертовой матери.
– Я бы уничтожил, – злобно советовал он. – А ну как обратно поспешать придется? Да и рыбы у них наловлено – заодно поели бы.
– Ладно, не лезь поперед батьки в пекло, Егоза. Что делать – решим счас. Буди‑ка Викентия…
Все на минуту затихло, а потом вдруг послышался подозрительный голос:
– Так ты, Викентий, выходит, не в тех кустах спал?
– Да нет, я на пригорке.
– А кто же тогда там чихал?! Егоза, дай‑ка сюда автомат… Поглядим, что там за охотнички.
– Лукъян, быстро предупреди всех – пусть отходят в сосняк. Луки используйте, стрелы…
Не успел Лукъян отползти, как предутреннюю тишину леса разорвала лающая автоматная очередь. Полоснув пулями по кустам, из балки вырвались трое – лиц их и одежды было толком не рассмотреть – темновато, ясно виднелись лишь два пистолета‑пулемета системы Шпагина с дисковыми магазинами, в руке у третьего был пистолет, кажется, «Вальтер».
Беспрестанно паля, вся троица выскочила на поляну.
– Да здесь их нету, мля! – выругался Егоза. – Пошкерились, суки. А ну‑ка, Викентий, дай очередь по кустам.
Викентия не надо было упрашивать – вмиг опустошил оставшиеся полмагазина, а вот новый присоединить уже не успел – просвистев, черная боевая стрела впилась ему прямо в горло. Захрипев, бандит повалился в угли.
– Эгей, – вмиг упав в траву, заголосил Егоза. – Корявый, Викентия убили, курвы! Ну я вам… – он схватил выпавший из рук подельника автомат и принялся полосовать очередями весь лес. С пригорка ему вторил Николай Иваныч – видимо, он и носил кличку Корявый – приземистый был, крепкий… Да, похоже, и в самом деле, бандитов осталось всего двое. Всего…
Снова засвистели стрелы.
– Давай в балку, Егоза! – крикнул Корявый. – Уходим.
– А с Викентием что?
– Да черт с ним.
– Но ведь, сказано…
– Ну и оставайся, пока тебя, дурака, не подстрелят, а я пошел…
– Погодь, погодь, Николай Иваныч, – жалостливо завопил Егоза. – Прикрой огоньком маленько. – Поднявшись на ноги, он, петляя, как заяц, бросился прочь…
Наперерез тут же метнулась чья‑то небольшая фигурка. Пронька! Ну дурачина, сказано же было – не высовываться… Вот сейчас – одна очередь почти наугад – и все, нет парня.
Раничев рванулся вперед, слыша, как засвистели над головой пули, успел‑таки, прыгнул, повалив Проньку в траву – парень застонал вдруг, схватился за руку – ранен? Хорошо – не убит.
– Эй, погоди‑и‑и‑и… – огрызаясь на бегу короткими злыми очередями, жутко завопил Егоза. – Погоди‑и‑и, Ива‑а‑аныч.
Оба сиганули в балку, тут же окруженную воинами Раничева, и там затаились, затихли. Лишь раздался какой‑то странный звук – словно ухнул басовый динамик в колонке, и сильно запахло озоном.
– Живьем будем брать? – подполз к Ивану Лукъян. – Сейчас развиднеется, можем руки‑ноги прострелить запросто.
Раничев кивнул:
– Так и сделаем. Правильно, Лукъяне, подождем рассвета, спешить нам некуда. Как наши?
– Онуфрий убит, господине.
– Сволочи… Только один он?
– Вроде, пока так. Темно.
– Ладно после подсчитаем потери. Ждем.
Быстро светлело, первые лучи золотого утреннего солнца уже окрашивали верхушки деревьев. Посмотрев на заголубевшее небо, Раничев приказал лучникам приготовиться.
– На счет три – сигаем в овраг, кто из татей дернется – бейте, как белок! – он подался вперед, ощущая в руке знакомую тяжесть сабли. – Раз… Два… Три! Вперед, ребята!
Они повалились в балку со всех сторон, так что бандитам не было бы никакой пощады, если бы… если бы они там были, бандиты.
– Нет никого, господине! – изумленно оглянулся Лукъян. – Словно и не было. А ведь уйти они не могли – везде наши. Чудны дела твои, Господи! – парень перекрестился.
– Не Господа то дела, – заметил верзила Михряй. – Но – Диавола.
Прочесав балку и – на всякий случай – край леса до самого озера, воины собрались у бивуака. Раничев еще поползал по оврагу – нашел следы сапог да окурки и вернулся к своим. Воины, столпившись, разглядывали убитого. Впрочем, убитых оказалось двое – вторым был Хасан ад‑Рушдия. Выпущенная из ППШ злая шальная пуля не пощадила магрибского колдуна, сделав лишь маленькую дырочку – напротив сердца.
– Судьба, – покачав головой, перекрестился Иван. – Вот уж в самом деле, судьба. Уйти от смерти в Темникове, чтобы встретить ее здесь. Что ж, копайте могилу… Впрочем, он, кажется, мусульманин…
Посмотрев, как Онисим ловко перевязывает раненного в руку Проньку, Иван наклонился к убитому Викентию. Обычный мужик лет тридцати‑тридцати пяти, тощий, но жилистый, с каким‑то землистым лицом, с татуировкой на кисти – «Нарымлаг» – и простенькой серебряной печаткой на указательном пальце. На печатке – грубое изображение свившихся между собой змей. Сняв перстень – быть может, и пригодится – Раничев положил его в калиту и продолжил осмотр. Кирзовые сапоги, синие диагоналевые брюки‑галифе, светло‑голубая сорочка с широким отложным воротом, коричневатый шевиотовый пиджак от «Москвошвеи», не из дорогих, ценой рублей в пятьсот, точнее – четыреста пятьдесят по прейскуранту. Иван проверил карманы: пачка «Беломора», расческа, спички, бумажник… ага, вот это уже интересно. Несколько голубоватых купюр, мелочь, фотография с узорчатым обрезным краем – какая‑то женщина с несколько вытянутым лицом и накладной косою, на обратной стороне надпись голубыми чернилами – «Другу Викентию от Нади. Вспомни иногда, чем никогда. Угрюмов, 15.05.49.». Однако… Раничев перевернул карточку: ну да, таких в музее было много, как, впрочем, и в его личном архиве – «Угрюмовский райпотребсоюз. Фотоателье номер три, улица Курдина, 18». Ну да, знаем такую улицу, там и сейчас, кажется, фотография… Нет, компьютерный клуб.
Аккуратно спрятав фотокарточку в калиту, Раничев махнул рукой:
– Зарывайте… И этого тоже, – он бросил взгляд на черную фигуру магрибинца. – В конце концов, вряд ли считал себя мусульманином этот жрец Ваала!
Светало. Тихо вставало солнце. Где‑то рядом колотил по стволу дятел.
К полудню к двум могилам на берегу…

Глава 5
Июнь–июль 1405 г. Переяславль‑Рязанский – Средиземное море. Путь

Скажи, мой друг, зачем мы так беспечны
В потоке дней и суматохе дел?
Не помним мы, что век не будет вечным
И всем путям положен свой предел.
Андрей Макаревич
«Путь»

…прибавились еще три.

Внимательно выслушав Раничева, думный дворянин Хвостин задумчиво покачал головой. Кастилия?! Что проку в этой поездке для Рязанского княжества? Заключить военный союз? Слишком далеко кастильский король, на другом краю света, да и против кого такой союз заключать? Против Москвы? Витовта? Ну разве что – торговое соглашение, и то не очень‑то выгодное, ведь путь не близок и весьма опасен.
– Не знаю, зачем тебе в Кастилию? – пристально посмотрев на Ивана, Хвостин с сомнением почмокал губами. – Ну нагадала ведьма – и что с того? Мало ли кто чего говорит?
Раничев молчал, вполне отдавая себе отчет в том, что в глазах княжьего советника выглядит сейчас донельзя глупо: и в самом деле, переться черт‑те куда на край света из‑за предупреждений деревенской ведьмы! Да, конечно, глупо – но ведь не мог же Иван рассказать Хвостину о дырах во времени, о перстне, и о том, что он, Иван Петрович Раничев, вовсе никакой не боярин, а директор Угрюмовского исторического музея, музыкант‑любитель и меломан. А ведь хотелось бы придумать правдоподобную версию отъезда – вот Иван и предлагал себя в посланники к кастильскому двору от рязанского князя. Хвостин, правда, в надобности такового посольства сильно сомневался, и правильно делал.
В дверь осторожно постучали, думный дворянин обернулся:
– Кто?
– Старший дьяк Авраамий челом бьет и принять просит, – заглянув в приоткрытую дверь, доложил вышколенный слуга.
– Авраамий? – Хвостин махнул рукой. – Ну пусть войдет.
Вошел старший дьяк – начальник княжеской канцелярии – длинный и нескладный, с узким лицом и умным взглядом, старинный знакомец Раничева. Войдя, поклонился отдельно обоим:
– Здрав будь, господине Димитрий Федорович! Здрав будь и ты, Иване Петрович. Давненько к нам не заглядывал.
– Да все дела, дела, – устало махнул рукой Иван.
Авраам – все такой же растрепанный, смешной, как и раньше, в старые времена, расправил на груди широкий – не по фигуре – кафтан из желтой парчи, который надевал лишь идя во дворец:
– Слыхал про твои дела от Димитрия Федоровича. В Кастилию собрался? Хорошее дело.
– Вона! И ты туда же! – удивленно воскликнул Хвостин и громко расхохотался. – И далась же вам эта Кастилия! Что, поближе никаких государств нету?
– Подожди смеяться, господине Димитрий Федорович! – Авраам хитро покачал головой. – Может статься, поездка сия нам нешуточной выгодой обернется.
Тут уж удивились оба – и Хвостин, и Раничев.
– Это какой же выгодой? – прищурился советник. – Поясни! О чем мне князю докладывать?
– Пояснить? Изволь, господине, – кивнув, дьяк уселся в предложенное креслице. – Кто такой боярин Никита Суевлев, и что он тут делает, думаю, вам объяснять не надо?
– Не надо. Брянский волк ему боярин.
– А мы, между прочим, недавно посольство московское принимали – теперь и нашим бы не худо на Москву съездить, договориться с глазу на глаз… Суевлев не глуп, и все это хорошо понимает – значит, будет мешать, козни строить. А ведь людишек у него с собой не так уж и много.
– Что‑то не пойму, куда ты клонишь? – признался Хвостин.
– Иване Петрович в дальний путь собрался по какой‑то своей надобности? Вот и славно. Пусть едет, как бы в посольство великое – о том на всех углах кричать не надо, так, тихонько, но чтобы до Суевлева дошло…
– Погоди, погоди, – советник закусил губу. – Так ты полагаешь, в преддверье дел московских хорошо бы тайных людей Суевлева из княжества убрать? За Иваном отправить? А ему это нужно, чтобы всякие соглядатаи в его дела мешались?
– Думаю, они ему мешать не будут, – усмехнулся дьяк. – Их дело – вызнать. Так пусть прокатятся до Кастилии и обратно, а мы тут тем временем главное, московское, дело решим. А Иване Петрович, ты как?
– Согласен, – одобрительно кивнул Раничев. – Хорошая идея – на себя часть шпионов отвлечь.
– Мудрено говоришь, Иване Петрович, – Хвостин почесал бородку. – Впрочем, мы все поняли. Так ты, стало быть, согласен?
– Конечно! Иначе чего бы я сюда приперся? И личные дела решу, и княжеству подсоблю – чего же лучше?
– Так путь‑то далек да опасен! Сгинешь!
– Ххэ! – Раничев хотел было презрительно сплюнуть, да постеснялся, лишь буркнул. – Еще и не в таких переделках бывали, верно, Авраамий?
Дьяк улыбнулся.
– Думаю, соглядатаи литовские ко мне в свиту набиваться будут, – подумав, предположил Иван. – Как бы их обнаружить?
– В свиту? – переспросил Хвостин. – Не обязательно. К чему им себя раскрывать? Вполне можно и в отдалении следовать, и даже не очень‑то рядом – ведь цель твою они знают. Толедо! Ах, прекрасный город, когда‑то доводилось бывать… – глаза советника на миг затуманились. – А какие там оружейники, клинки толедские по всему миру славятся! Пусть, пусть прокатятся, я чаю, ты бы, Иван, все равно как частное лицо поехал, так?
– Поехал бы, – Раничев кивнул. – Но, вот еще о чем я хотел бы просить. Дело разбоев касается – ну мы уже о том когда‑то говорили.
– Ну‑ну? – насторожился советник.
– Хорошо бы надежную сторожу выставить вокруг Плещеева озера, – продолжил Иван.
Хвостин пожал плечами:
– Плещеево озеро? Это же глушь несусветная, туда, поди, и дорог‑то путевых нет.
– Нет, – согласился Раничев. – Но сторожу выставить нужно. Чую, логово там разбойное.
– Так прочесать все!
Иван с сомнением покачал головой:
– Хитро спрятано, не найти. Уж на что мои все охотники – и те ни с чем возвернулись.
– Ладно, выставим воев, – согласился советник. – Коль говоришь, логово там… Авраам, запиши все.
– Исполню.
Хвостин потянулся:
– А неплохо мы с вами насчет соглядатаев придумали, а? Зря я смеялся, что ж, недаром говорят – risu inepto res ineptior nulla est – нет ничего глупее глупого смеха. Иване, латынь выучил?
– Лего либрум, – усмехнулся Иван. – Прочел твою книжицу.
– Я к тому, что латынь во всем мире грамотным людям понятна, – пояснил советник. – Да и кастильское наречие на нее сильно похоже. Не все, но кое что понять можно.
– Разберемся, – заверил Раничев. – Ежели что, толмача сыщу.
– Да где ж ты его там сыщешь? – засмеялся Хвостин. – Кто ж там русский‑то знает?
– Зато мавританскую речь многие ведают, а я ведь ее знаю.
– Ах да, да, я и забыл уже… – думный дворянин поднялся на ноги. – Ну что ж, Иван, подбирай свиту. Только имей в виду: нужных людей мы тебе не дадим, они нам самим сгодятся.
– Да мне много и не нужно, человека три‑четыре, не больше, – засмеялся Раничев. – Служку своего возьму, Проньку – малый шустрый, латынь знает, да и сирота: помрет в пути – никто плакать не будет. Эх, Авраама бы взял, да ведь не отпустишь?
– Не отпущу, – серьезно кивнул Хвостин. – Но больше своих не бери, лучше поищи при княжьем дворе – подозрительно, ежели оттуда людишек не будет.
– Ну тут уж я совсем никого не знаю, – развел руками Иван. – На вас тогда понадеюсь.
– Надейся, надейся, – советник захохотал. – Ладно, кого‑нибудь подберем…

Хвостин не обманул, подобрал людей – целых пять человек, вроде бы вполне справных, не абы кого. Иван лично поговорил с каждым, и все трое произвели на него весьма благоприятное впечатление, особенно Григорий Авдеев, из служилых людей, высокий лысоватый мужчина с иссиня‑черной бородой, начитанный и умный. Предложение Хвостина поехать в посольстве к кастильскому королю Генриху он принял сразу же – хотелось посмотреть свет, да и предложенная должность – писца – показалась Григорию вполне почетной.
Второй – Аникей, сын Фомы‑плотника – смуглый черноволосый юноша чуть постарше Проньки – показался Раничеву каким‑то простоватым и недалеким, из тех, про которых говорят: ни рыба ни мясо. Ну не совсем дурак, да и лицо смазливое, приодеть – в свите вполне смотреться будет.
Третьим был еще один писец, Никанор, из монахов, набожный донельзя и зануда, к тому же упрям – наверное, потому Хвостин от него и избавился. Правда, вид Никанор имел не очень‑то казистый – маленький, плюгавенький, верткий – вообще больше похожий на черта, нежели на монаха.
Четвертый и пятый – Борис с Захарием – казались угрюмыми, на вопросы отвечали невнятно, чувствовалось – не великого ума люди, зато сильны, оба – косая сажень в плечах, и похожи – лица круглые, волосы светло‑русые, стриженые, носы курносые, веснушки. Не мыслители – воины, как же посольству без стражи?
Кроме этих пятерых, Раничев, как и говорил, взял с собой Проньку в качестве личного слуги и мальчика на побегушках, хотел прихватить и Лукъяна, да в последний момент передумал – а ну‑ка, нападут тати, или Ферапонтов монастырь, воспользовавшись отъездом боярина, снова начнет зариться на чужие земли?

На экипировку фальшивого посольства из казны выделили вполне достаточно денег, чтобы как следует одеться, а подарки у Ивана были свои – не бог весть что, меха собольи, но во всей Кастилии такие вряд ли нашлись бы, да и не только там. С утра, отстояв заутреню в красивом деревянном храме Фрола и Лавра, «посольство» в полном составе уселось на коней и неспешно – чтобы видно было всем горожанам, а особенно – литовским шпионам, направилось к южным воротам, выходившим к Пронскому тракту. Добраться до Дона, там уж, с попутным стругом, в Кафу. Ну а из Кафы ходили суда по всему свету, если и не до Кастилии, то до Генуи можно было добраться, а уж там нашли бы попутный кораблик, а, глядишь, и зафрахтовали бы – деньжат хватало. Ехали спокойно, не нервничая – литовские шпионы вредить пока не должны были, разве что на обратном пути. До Дона добрались безо всяких приключений, нашелся и струг – караван почтенного негоцианта из Солдайи синьора Негрицци, одним из партнеров которого был кафинский купец Гвидо Арженти. Караван Негрицци должен был зайти и в Кафу, что, конечно, было Ивану на руку.
Дни тянулись медленно, тоскливо. Неспешно текла река, подымавшиеся по берегам ряжи сменились пологой степью, и часто, особенно по утрам, когда ветер качал высокие травы, нельзя было с уверенностью сказать, где кончается река и начинается степь. Настолько все было похоже – изумрудно‑голубые волны, желтые цветы – или отблески солнца?
В жаркое время – днем – Раничев валялся в разбитом на корме шатре, с грустью вспоминая, как прощался с Евдоксей. Милой супружнице пришлось сказать официальную версию – мол, отправил князь в далекое посольство. Говорить правду жене не хотелось – зачем раньше времени волновать? Когда уезжали в Переяславль, на околице Гумнова, ближе к торговому рядку, остановились проститься. Иван оглянулся тогда, посмотрел на вотчину, на засеянные поля, луга с пасущимися стадами, на справные избы оброчников‑селян. Захолонуло сердце – нет, не зря он вернулся сюда, не зря… Семья, вотчина, крестьяне, которым он нужен – чего еще‑то желать? Были бы здоровы жена и дети, да не шастали бы по лесам и трактам лихие люди. За тем и ехал сейчас в далекие испанские земли… За тем и ехал…

Стоял самый полдень, и Иван уже начал подремывать, засыпать, как вдруг откуда‑то послышались крики. Не смолкая, они становились все громче, Раничев выглянул из шатра и увидел, как, подцепив веревками, из реки достают обнаженное тело атлета. Присмотревшись, он узнал Бориса, одного из своих охранников, дюжего молодого парня, и, быстро натянув рубаху, подбежал к борту, у которого уже столпились люди. Среди корабельщиков Иван заметил своих – Григория, монаха Никанора, Аникея с Пронькой. Двое последних были мокрыми – видно, купались или помогали вытаскивать. Ага, вот из воды на палубу вылез напарник Бориса Захарий.
Раничев потянул за рукав Григория:
– Что случилось?
– Да нырнул парень неудачно – попал в мель, сломал шею, – вздохнул тот. – Худое дело, однако бывает.
– Как так – нырнул? – Иван недобро прищурился. – Кто ему разрешил нырять?
– Так жарко же, господине, – вытирая тряпицей выступивший на лысине пот, пожал плечами Григорий. – Вот и купались ребята, тут течения‑то почти нет, не отстали бы. Борис, правда, не купался, у борта стоял да в воду с завистью пялился, а наш Аникей ему и крикнул, ныряй мол… тот и нырнул. Бывает.
– Головы вам всем поотрывать, – зло просипел Раничев. – Скажи Проньке, пусть зайдет в мой шатер. Затем этого пришли, Аникея.

– Звал, господине? – откинув полог шатра, поклонился Пронька.
– Звал, звал, – буркнул Иван. – Давай, заходи, рассказывай.
– А чего рассказывать‑то? – парень пожал плечами. – Обыкновенно все получилось – из наших первым Аникей купаться полез, так, на мели поплескался – он плавать еле‑еле умеет, потом всех позвал и Борису вот крикнул, чтоб тот нырял, там омуток был, рядом совсем, мы все ныряли… Вот Борис и нырнул… Да башкой в мель, а ведь Аникей ему указывал, куда нырять‑то.
– Ужо отведаете у меня плетей оба, – пригрозил Раничев. – Пшел вон. Да позови Аникея.
Аникей сразу же упал на колени и заплакал:
– Не вели сечь, господине, не ведал я, что так все обернется. Я‑то ведь плавать не умею, не розумел, что там, в воде‑то, омуток или мель.
– Чего ж Бориса кричал?
– Да Пронька сказал – омуток. А я не только Бориса звал, всех… Жарко ведь.
– Жарко им! Ух… – Иван поскрежетал зубами.
Вид у Аникея был жалкий – мокрые волосы лезли в глаза, узкие плечи дрожали, по смуглым щекам катились крупные слезы. Видно было – убивается парень. Даже руки елозили по ковру… Как бы не нащупали то, что не положено – спрятанный под ковром мешочек с английскими золотыми монетами с изображением корабля и розы. Вот, звякнули… Впрочем, нет, кажется, показалось. Эка, совсем разрыдался парень!
А с чего, если по справедливости рассудить? По сути – несчастный случай, с каждым может произойти, чего уж.
– Иди с глаз моих, – выгнал парнишку Иван. – С этого часу пукнуть не посмеете без моего разрешения!

Погибшего схоронили на берегу. Забросали землицей могилу, воткнули крест, положили вокруг луговые цветы – колокольчики, васильки, фиалки. Никандр‑инок бегло прочел молитву. Потом постояли у могилы, помолчали… Спи спокойно, Борис, коли уж так вышло. Аминь.

Через пять дней приплыли в Азак, город у Меотийского озера, вернее, в Тану – ту его часть, где располагалась генуэзская торговая фактория. Здесь синьор Негрицци решил несколько задержаться – имелись дела к местным торговцам. Воспользовавшись отдыхом, судовщики – в массе своей жители Солдайи или той же Кафы – развлекались всяк на свой лад. Кто ловил на уду рыбу, кто спал, а кто и пил вино в расположенных рядом с пристанью харчевнях, откуда всю ночь напролет доносились веселые удалые песни. Раничев, конечно, тоже сходил туда, за компанию прихватив Григория с Захаром. Звал и Никандра, да тот с отвращением отказался, а Проньке с Аникеем никто и не предлагал посетить заведение – молоды еще по притонам таскаться, пусть лучше вон рыбу удят.
– Только смотрите, поосторожней, – предупредил Иван. – Людокрадов здесь хватает.
– Людокрадов? – испуганно переспросил Аникей. – А как они выглядят?
– У матросов спросите – скажут. Эх, – Раничев вздохнул. – Лет пять назад был тут такой знаменитый Армат Кучюн со своей шайкой… Немало людей украл.

Харчевня оказалась так себе – три стола, скамейки, кислое, словно уксус, вино – зато народу набралось полным‑полно: грузчики, судовщики, торговцы. Певучая и быстрая итальянская речь перемежалась с татарской и русской, хозяин заведения – тощий и длинный, как мачта, одноглазый мужик бегло трещал на всех трех наречиях, шустро бегая из угла в угол.
– Нам бы вина, любезный, – придержал его Раничев.
– Вино? – одноглазый разулыбался. – Сколько будет угодно, синьоры, – он обернулся к мальчишке‑слуге. Эй, Аймат, а ну, тащи сюда еще пару кувшинов, да побыстрей. Престо, престо! А вы пока присаживайтесь во‑он к тому столу, любезные синьоры… Или, может быть, хотите отдельную горницу?
– Пожалуй, – посмотрев по сторонам, кивнул Иван и вытащил из калиты деньги.
– О, синьор платит серебром? – обрадовался хозяин харчевни. – Прошу за мной.
Все трое – Раничев и Григорий с Захарием – поднялись на второй этаж и свернули на тенистую галерею, увитую виноградной лозой и плющом. На галерее, один за другим, располагалось несколько уютных, отделенных друг от друга, зальчиков; как успел заметить Раничев, разного стиля: два татарских – с ворсистыми коврами и подушками, и один русский – или европейский – с квадратным столом и скамейками, обитыми темно‑зеленым бархатом. Там и сели… Хозяин самолично принес вина и лепешки с сыром, солеными оливками и жареной рыбой и, поклонившись, вышел. Однако не успели гости выпить, как он снова явился и, наклоняясь к Раничеву, зашептал.
– Что‑что? – удивленно переспросил Иван. – Да не может нас никто спрашивать, у нас здесь знакомых нет! Ах, мальчишка, слуга… Чей слуга? На‑аш? Ну зови…
На галерею вышел Аникей и, завидев Раничева, поклонился, испуганно моргая глазами:
– Господин, там, у струга, татарские купцы, спрашивают, надобно ли нам вяленой рыбы? Я специально пришел, чтобы узнать…
– Не надо нам никакой рыбы, – отмахнулся Иван. – Да и тебе тут совсем нечего делать.
– Я понимаю… Но вот, кажется, Никанор о чем‑то договаривается с ними. Говорит о том, что мы щедро заплатим.
Раничев нахмурился:
– Вот как?
– Я говорил ему, что не стоит затевать торг без одобрения господина, но вы же все знаете Никанора – хоть и монах, а упрям, как черт.
– Вот что, – подумав, решительно бросил Иван. – Пусть Никанор придет сюда… Ах. Черт, не пойдет ведь в вертеп, святоша! Ладно, приведешь его ко входу, потом поднимешься за мной…
– Сделаю, господине, – Аникей поклонился, но не уходил, переминался с ноги на ногу.
– Что ждешь? – недовольно обернулся Раничев.
Отрок покусал губы:
– Боюсь, все же Никанор за мной не пойдет, не поверит… мы уж и так с Прошей над ним подшучивали. Вот если б ты, господин, написал записку… У меня и чернильница с пером завсегда при себе, и на чем писать найдется.
– Давай. А то и в самом деле, ввяжетесь там без меня черт‑те во что!
Иван быстро чирканул пару строк и протянул записку служке:
– Иди. Чернила на ходу просушишь.
Аникей молча поклонился и вышел.

Вернулись из харчевни к утру – первым, кто их встретил на судне, оказался зареванный Аникей.
– Про‑оша… – утирая слезы, жалобно ныл он. – Про‑о‑оша…
– Что случилось? – мигом протрезвел Раничев. – С Пронькой чего? Да не реви ты, как баба, говори толком.
Иван затряс парня за плечи, но тот все никак не мог успокоиться, все дрожал, скулил даже, пока не получил несколько оплеух.
– Он подошел к каким‑то людям, – полыхая щеками, наконец пояснил Аникей. – Видно, хотел продать пойманную рыбу. Они о чем‑то заговорили с ним, такие ласковые, в красивых одеждах…
– А о чем говорили, не слышал?
– Да нет, я же далеко был. Так, кое‑что… Да и татарского языка я не знаю, а они смеялись промеж собой, поминали какого‑то Арната или Армата…
– Арната?! – удивленно воскликнул Ранчиев. – Может, Армат Кучюна?
– Да, именно это имя я и расслышал, – шмыгнув носом, кивнул Аникей. – А потом они вдруг схватили Прошу, кинули поперек коня, и поминай, как звали!
– Эх, – выслушав слугу, Иван сплюнул с досадой. – Предупреждали же вас насчет людокрадов. А вы?
– Так Проша меня не слушал… А Никанор где? Он же к вам пошел, в таверну?
– Что, еще и Никанора нет? – не на шутку рассердился Раничев. – Да что ж за команда мне такая досталась? Только отвернешься, уже кто‑нибудь пропадет! Григорий, узнай у кормщика, когда отходим и будет ли еще караван?
Григорий, кивнув, отошел. Иван склонился с борта и посмотрел в темную воду, чуть тронутую мелкой рябью. Откуда‑то с берега, вероятно из таверны, ветер приносил обрывки какой‑то удалой песни. Да‑а, дела, однако… Раничев плюнул в воду. Оно конечно, будь он урожденный боярин, так и ничуть не расстроился бы – ну помер охранник, пропал служка да куда‑то делся монах – подумаешь! Таких, как они, можно в момент набрать, хоть в той же Кафе. Одним слугой меньше, одним больше – какая разница? Так‑то оно так… Да только Иван‑то не мог так рассуждать, ему искренне жаль было по глупости сломавшего себе шею Бориса и уж тем более Проньку. Никифор‑монах. Все ж таки человек взрослый, сам за себя в ответе, а вот Прохор…
– Отходим утром, – подойдя, тихо сообщил Григорий. – За нами караванов нет, следующий – Бен‑Зульфари – только через месяц ждут.
– Через месяц… – Иван присвистнул. – Нет, столько ждать мы не можем. Однако же нужно как‑то Проньку выручить, да и монаха – по мере возможности. Ну монах и просто сбежать может… а ну‑ка!
Раничев, едва не сбив с ног попавшегося на пути матроса, побежал к своему шатру и, сунув руку под ковер, громко выразился грубой и очень нецензурной бранью. Не было кожаного мешочка с золотыми английскими монетами – корабельниками, выбитыми в честь битвы при Слейсе, кои из‑за своего качества так нравились Раничеву. Четверть финансового запаса! Иван благоразумно не хранил все деньги в одном месте. Да‑а, не зря Никифор вокруг шатра увивался, наверняка подсмотрел, гад! Ищи его теперь, свищи. Ну черт с ним, не хватало еще из‑за поганых денег убиваться с горя, пускай подавится ими чертов монах! А вот Проньку, Проньку выручать надо. Не самому – самому некогда – а вот ежели кого попросить?! Кажется, тот одноглазый корчемщик – вполне подходящий пройдоха.
– Я в таверну, – встрепенулся Иван. – Ты, Григорий, ежели к утру не вернусь, задержишь отплытие.
– Но…
– Задержишь! Как – думай сам.
– Исполню.
Кивнув, Раничев загрохотал сапогами по сходням. На востоке быстро светлело небо.

В таверне, куда он, задыхаясь, вбежал, уже почти никого не было, кроме хозяина и мальчишки‑слуги, деловито подметавшего глиняный пол метелкой из редких прутьев.
– Позови хозяина, быстро! – рыкнул Иван.
– Э, Искендер‑ага, зовут!
Хозяин таверны ловко спустился с лестницы и пристально уставился на Ивана своим единственным глазом:
– Что угодно синьору?
– Синьору угодно поговорить с тобой с глазу на глаз.
– Пошли, – усмехнувшись, Искендер‑ага кивком пригласил во внутренний дворик.
– Здесь нас не смогут подслушать, – шепотом пояснил он. – Верно у тебя, уважаемый, ко мне непростое дело?
– Уж точно, непростое, – согласился Иван. – И очень для тебя выгодное.
– Лишь один Аллах ведает, где наша выгода.
– У меня пропал парень, слуга, – быстро произнес Раничев. – Вот деньги. – Он протянул хозяину мешочек. – Здесь пятьдесят дирхемов.
– Серебром?!
– Естественно.
– Еще столок же получишь потом… если договоримся.
– Что я должен делать? – подбросив на ладони мешочек, Искендер‑ага, не скрывая удовольствия, спрятал его за пазуху.
– Выкупить моего парня, его зовут Прохор – светлоголовый, тощий, глаза синие, лет, кажется, тринадцать или чуть больше.
– Это не так легко, мой господин, – хозяин корчмы, судя по имени – турок, почмокал губами.
– Как знаешь…
– Я не отказываюсь, мой господин! Просто говорю, что это будет трудно.
– Я вернусь к осени, – усмехнулся Иван. – С полсотней дирхемов… Или – акче? – он продолжил по‑тюркски. – Что тебе больше нравится?
– После разгрома Баязида Хромцом мало кому понравится акче, – глухо отозвался турок. – Мелкая серебряная монетишка.
– Не мельче дирхема… Ну как скажешь.
– Буду ждать тебя, – Искендер‑ага поклонился. – Я вижу, ты повидал много земель.
– И еще повидаю не меньше, – Раничев понизил голос. – Действует ли еще в Азаке шайка Армата Кучюна?
– Ты многое знаешь, – прошептал в ответ турок. – Армат Кучюн давно умер…
– Но дело его живет! – с неожиданной улыбкой промолвил Иван. – Надеюсь, мы с тобой договорились?
– Да, – кивнул Искендер‑ага. – Не сомневайся, я отыщу твоего парня.

Слава богу, больше никто не пропал, так, вполне буднично, корабли дошли до Солдайи, жаль, не завернули в Кафу – Негрицци испугался шторма. Да у самой Солдайи, напротив мыса Хыскулебурун, их хорошо тряхнуло на огромной волне, едва не выкинуло на скалы, спаслись, слава богу и, благодаря мастерству кормщика Сугбая. В Солдайе в отличие от работорговой Кафы в большой степени торговали вином – о, здесь было где разгуляться самому взыскательному ценителю! Раничев тоже не устоял, прикупил пару кувшинов – белого и розового, выпили на пару с Григорием прямо на судне.
Кораблик, принадлежавший генуззскому торговцу вином Массимо Леониди, представлял собой изящное трехмачтовое судно, называемое неф или бус, со сложным такелажем, выбленками и высокими штевнями – прямыми в корме и несколько закругленными в носовой части. Высокие надстройки на носу и в корме были украшены затейливой резьбой и алыми треугольными щитами с изображением золоченой амфоры – гербом торговой корпорации Леониди. Собственно, судно так и называлось – «Золотая амфора», и, по прикидкам Раничева, свободно могло взять на борт около двухсот тонн груза и сотню пассажиров. Довольно совершенное парусное вооружение – фок и грот‑мачты несли прямые паруса, а бизань – косой, латинский – позволяло кораблю иметь хороший ход, а при необходимости и лавировать довольно круто к ветру. Да, «Золотая амфора» была красивым и надежным судном, на вершине ее грот‑мачты, прикрепленный к смотровой корзине – «вороньему гнезду», развевался алый флаг корпорации. Такие же флаги трепались ветром и на двух других судах Массимо Леониди – одномачтовых «Эфесе» и «Куртизанке».
Записанные в специальную книгу пассажиров в качестве паломников, Раничев со товарищи заранее расположился на судне. Весь караван снимался с якорей через сутки, что ничуть не смутило Ивана, таким образом сэкономившего на постоялом дворе. Вообще путешественники вдруг оказались несколько стесненными в средствах – украденные монахом Никанором «корабельники» и полсотни дирхемов, отданные Искендеру‑аге в Тане, представляли собой весьма приличную сумму, которой Раничев в одночасье лишился. Однако экономить буквально на всем было бы подозрительно в глазах судовой команды и капитана – коренастого загорелого человека с большим орлиным носом и иссиня‑черными, чуть тронутыми сединою кудрями, по имени Карло Ческа. Представившийся дворянином Иван не мог, да и не очень‑то хотел путешествовать третьим – в духоте между палубами, и даже вторым – просто на палубе – классом, а нанял для себя кормовую каюту, что считалось роскошью. Соседями его оказались двое негоциантов из Реджо и престарелый прелат, возвращающийся в Рим после инспекционной поездки. Что же касаемо Григория, Захария и Аникея: те расположились с относительным удобством – боцман давал напрокат циновки и одеяла. Григорий – во втором классе, так сказать – в плацкарте – на палубе, среди паломников, монахов‑доминиканцев и совсем уж мелких торговцев, ну а Захарий с Аникеем – общим вагоном, в межпалубном пространстве вместе с простыми слугами. День‑то они, конечно, провели на палубе, на у ближе к ночи заняли свои места – за этим строго следил боцман.
Отплытие Иван проспал: всю ночь пили с торговцами и прелатом – симпатичным крепеньким старичком, отцом Валентином. Падре, кажется, был францисканцем, и не выдержал, похвастал после третьей кружки – пользовался большим расположением папы Иннокентия Седьмого. Как после пятой кружки признался почтенный прелат, в Риме не меньшим, а иногда и большим влиянием пользовался другой папа – антипапа, не признанный конклавом, – Бенедикт Тринадцатый. В общем, все правильно. Как вспомнил Раничев – все ж таки он был историком, – католическая церковь сейчас переживала не лучшие времена, когда на папском престоле часто оказывались сразу два, а то и три папы, яростно интриговавшие друг против друга и вводившие в искушение мирян. Называлось все это непотребство «великая схизма» и должно было закончиться лет через десять‑двенадцать низложением всех пап и избранием нового. Антипапу Бенедикта отец Валентин не жаловал, также не очень‑то нравились ему и доминиканцы – конкуренты по делу святой инквизиции, о которых падре (после седьмой кружки) начал рассказывать столь скабрезные анекдоты, что сконфуженно покраснели оба негоцианта. Впрочем, очень может быть, что покраснели‑то они от изрядно выпитого вина. Прелат с Иваном остались самыми стойкими – продолжали уничтожать очередной кувшин уже глубокой ночью, когда их собутыльники давно храпели вовсю.
– Положить, что ли, им на нос какую‑нибудь вонючую тряпку? – Раничев искоса глянул на спящих торговцев. – Ишь, расхрапелись – спать не дадут, балбесы.
– Как, как ты их назвал, сын мой? – заинтересовался отец Валентин.
– Балбесы, – Иван засмеялся. – Это наше такое слово, русское.
– Ах да, ты же из Великой Татарии, – покивал падре. «Великая Татария» – так он ничтоже сумняшеся именовал все русские княжества скопом, мотивируя тем, что все они официально являлись ордынскими данниками.
Наполнив очередную кружку – вино‑то было довольно слабеньким, сильно напоминая рислинг, – прелат задумался и вдруг поинтересовался: а вообще‑то, католик ли Иван? Вспомнил! После второго кувшина.
– Конечно, католик! – тут же соврал Раничев. – А как же? Хочешь, гимн спою.
– О! А ты петь умеешь? – отец Валентин явно обрадовался. – И я неплохо пою. Давай а‑капелла!
– Ave, maris stella… – затянул Иван подсмотренный в одной из книжек Хвостина гимн. – Здравствуй, звезда морская!
Падре охотно подхватил, дирижируя полупустой кружкой, и, качнувшись, выплеснул часть вина на сутану.
Еще спели «Салве, регина!» и «Те деум», а потом отец Валентин научил Раничева двум францисканским песням – «Диэс ирэ» и «Стабат матер». Последняя песня Ивану очень понравилась, уж больно слова напоминали родные, русские.
Потом Раничев спел «Подмосковные вечера» и «У беды глаза зеленые». Не зная слов, тоец Валентин внимательно слушал, а в последней песне – «Соли», когда‑то известной в исполнении Адриано Челентано – даже пытался подпевать, пока не рухнул на пол.
– Эх, батя! Слабоват оказался, – Раничев осторожно перетащил перебравшего прелата на циновку и, допив вино, улегся сам. Слава богу, все его люди были на корабле и приглядывать за ними не было никакой необходимости – куда денутся? Сходить на берег Иван им строго‑настрого запретил. Ничего, пускай лучше выспятся на свежем воздухе – циновки и одеяла у них есть, имеется и еда, и даже кувшинец вина.
Вообще же, ночью снаружи было довольно шумно – кто‑то бегал по палубе, что‑то орали, пели песни, даже, такое впечатление, дрались. В общем – кабак, а не судно.

Раничев проснулся к обеду, когда в маленькое оконце вовсю улыбалось солнце. Проснулся не сам – отец Валентин разбудил к мессе.
– На вот, похмелись, – он протянул Ивану бокал с кислым вином. Раничев, поморщившись, выпил. Как хорошо, что он знал латынь! Вот, как вчера прекрасно провели время с этим прелатом.
– Так и не выспался толком, – выпив, посетовал Иван. – Всю ночь какие‑то паразиты по палубе шастали, орали.
– Это доминиканцы, – кивнул падре. – Как ты говорил‑то? Балбесы, во! Мне мои людишки рассказали сейчас, что там творилось. В общем, эти балбесы‑доминиканцы, инквизиторы чертовы – прости, Господи! – ловили какого‑то еретика, да с таким шумом, словно пытались отбить от сарацин гроб Иисусов. Истинно балбесы, уж мы бы это гораздо тише проделали.
– Поймали? – зевая, поинтересовался Раничев. – Ну еретика‑то этого?
– Поймали… Тогда же и отвели в город.
– Сожгут?
– Гм, не думаю, – отец Валентин с сомнением покачал головой. – Поди докажи! Свидетели‑то здесь остались, на корабле. Так, подержат в узилище для острастки да выкинут. Солдайя не Генуя и не Рим!
В дверь каюты вдруг истово застучали.
– Войдите, – поставив бокал на стол, небрежно бросил Иван и удивленно вскинул глаза, увидев вошедших – Захария и Аникея. Оба казались чем‑то взволнованными.
– Чего вам?
– Григорий пропал, господине!
– Что‑о?! – Раничев вскочил на ноги. – Куда он мог пропасть? С корабля?!
– Говорят, его ночью схватили какие‑то люди, – хлопая глазами, сообщил Аникей. – Мы не видели, спали… Он же, Григорий, наверху остался, на палубе, а мы…
– Знаю, – Иван обреченно махнул рукой и, жестом прогнав своих, искоса взглянул на прелата.
– Святой отец, твои люди могут узнать кое‑что у доминиканцев?
– О еретике? – отец Валентин оказался весьма понятлив.
– О нем… Кажется, это мой слуга.
– Узнаем, не переживай, – пообещал падре. – Тем более господин за слугу не отвечает.
– У инквизиции может быть другое мнение.
Отец Валентин усмехнулся:
– Молись, сын мой! Выручим.
Он вышел, а вслед за ним – и Раничев. Соседи‑торговцы давно гуляли на корме, с интересом наблюдая, как управлялся с огромным румпелем кормчий.
Немного подышав воздухом, Иван отправился обратно в каюту и растянулся на циновке, вытянув ноги. Однако дела! Ну не везет ему с людьми – эдак скоро вообще никого не останется. Вот так посольство! Хотя, конечно, Иван вовсе не собирался являться на прием к его величеству кастильскому королю Генриху, но тем не менее…
Скрипнув дверью, в каморку вошел отец Валентин.
– Ну? – Раничев присел к столу и нетерпеливо посмотрел на прелата.
– Значит, дело было так, – без всяких предисловий начал тот. – Эти балбесы‑доминиканцы уже здесь, на корабле, получили от кого‑то донос о том, что пассажир с верхней палубы, записанный в корабельную книгу под именем Григория из Литвы – высокий, лысоватый, жилистый, – на самом деле никакой не Григорий, а знаменитый еретик из Болоньи Франческо Туззи, давно уже объявленный в розыск святой инквизицией за богомерзкие идеи о множестве миров.
– Вот так дела! – выслушав, покачал головой Иван.
– Да ты не переживай, – успокоил отец Валентин. – Доминиканские балбесы схватили его, спросив только имя – спешили! – так что никто не знает, что еретик – твой слуга!
– Слава святой Деве Марии!
– К тому же, – прелат засмеялся, – и еретик‑то он – липовый!
– Как так? – не понял Раничев.
– А так! – святого отца прямо‑таки распирало от того, что доминиканцы так лопухнулись. – Я прекрасно знаю Франческо Туззи из Болоньи. Это не лысоватый кряжистый брюнет, как твой слуга, а длинный тощий блондин с пышной и кудрявой шевелюрой. Так что никакой это не еретик. Ха! Уж теперь точно, наложат на этих незадачливых балбесов епитимью. А нечего верить всяким гнусным доносам! Проверять надо, прежде чем бросаться с арестом. Вот балбесы – ха‑ха!
Отец Валентин радостно потер руки.
Несколько повеселел и Раничев: все ж приятно было узнать, что Григорию, по сути, ничего страшного не грозило. Однако кто же, интересно, доносчик?! И, главное, зачем ему было доносить? Загадка…
– Значит, автор доноса неизвестен?
– В том‑то и дело, что нет!
– И донос, вероятно, был написан на латыни…
– Или на болонском диалекте, но скорее, конечно же, на латыни, итальянские языки понятны далеко не всем в Италии.
Загадка… Раничев покачал головой. Задача со многими неизвестными. Кому мог так насолить Григорий? Кто его убрал и зачем? Вряд ли это хоть когда‑нибудь возможно будет узнать, разве что потом, на обратном пути, поподробнее расспросить Григория… Тот ведь попытается вернется домой. В Переяславль‑Рязанский. Хорошо бы вернулся. Там бы и переговорили. Эх, самому бы вернуться, помоги, Святая Дева!

* * *

Без всяких приключений караван судов арматора Массимо Леониди миновал черноморские проливы и, выйдя в Эгейское море, повернул на юг, огибая Грецию – доживавшую свой последний век дряхлеющую империю Ромеев. Дни тянулись медленно, похожие одни на другие. Утро – под свист боцманской дудки – молитва – «Аве, Мария!», потом месса, вечером снова «Аве, Мария!», если бы не беседы с отцом Валентином, то можно было бы сойти с ума от тоски, тем более что около суток суда стояли на якорях у какого‑то греческого мыса – опасаясь пиратов, ждали попутный караван с Крита. Дождались с десяток судов и, переговорив с их арматорами, примкнули сзади. В паруса ласково дул ветер, послушно расступались перед кораблем синие, с пенными барашками, волны, с шумом взлетая к носовой палубе. Акинфий, к счастью, не страдал от морской болезни, а вот бедняга Захарий совсем измучился – бледная фигура его постоянно маячила у самого борта, извергая в море остатки еды. И это в хорошую‑то погоду. Что ж с ним будет в шторм, не дай, Боже, конечно, такого экстрима.
Иван как накаркал! Маленькое смутно‑сероватое облачко, внезапно возникшее на горизонте, внезапно превратилось в синюю быстро приближающуюся тучу. Задул, забуранил, завыл в снастях, ветер, погнал на суда высокие злые волны, да так истово, что корабли затрещали, а их пассажиры дружно вознесли молитвы Господу. Спотыкаясь о паломников, забегали по палубе матросы, спустили паруса – молодцы, успели вовремя, старый капитан Карло был опытен и знающ.
Набежавшая волна внезапно ударила в борт с такой силой, что «Золотая амфора» подпрыгнула, дернувшись всем своим корпусом, и тяжело завалилась влево.
– К волне! – заорал капитан кормщику. – Носом к волне, сто чертей на бочку!
Кормщик и сам понимал, что к чему, да вот никак не удавалось повернуть тяжелое судно, румпель упрямо вырывался из рук, несмотря на помощь матросов и подбежавшего Ивана. То ли заклинило руль, то ли… Вот снова ударила волна – огромная, как рыцарский замок, смывая людей за борт. Затрещав, рухнула задняя мачта – бизань. Прокатилась по палубе, сорвалась, увлекая за собой в пучину нескольких человек. Слева, совсем рядом, показался берег – судно несло прямо на черные скалы, торчавшие из воды, словно зубы сказочного дракона. Скалы быстро приближались, становились рельефнее, словно бы вырастали – вот уже показались пенные буруны, еще немного…
Все ж таки удалось! Все ж таки выровняли судно – не рулем, на фок‑мачте поставили парус – его почти сразу же унесло, но работа была выполнена – судно развернулось к волнам и ветру.
– Канаты, – сквозь зубы промолвил кормщик. – Видно, оборвались рулевые канаты…
Он говорил на каком‑то итальянском диалекте, но слова были понятны – Раничев не зря изучал латынь. Вновь налетевшая волна обдала их брызгами, жалобно скрипнула мачта, бедняги паломники с мольбой смотрели в небо. Кто‑то смеялся, кто‑то стенал, кое‑кто громко читал молитву. Многие привязались веревками к мачтам. Иван не видел на палубе своих, как ни всматривался. Наверное, это было и к лучшему, пусть себе сидят под палубой – уж точно не смоет, правда, в случае чего не выберешься… Ну тут уж все в руках божьих… Ах, черт! Из палубного люка все ж таки показался Захарий! Ну куда же тебя понесло, паря? Как раз нахлынула очередная волна, корабль качнуло – и парня неудержимо повлекло в воду, лишь каким‑то чудом ему удалось зацепиться за обломок мачты.
– Держись, Захар! – бросив румпель – там и без него уже было много народу, Раничев, схватив веревку, кинулся к парню, успел, в последний момент ухватил за шиворот, удержал над бездной. Еле вытащил – мокрого, с круглыми от ужаса глазами.
– Ты зачем здесь?
– Акинфий сказал – посмотри, может, помочь нужно?
– Помощники, блин… Быстро залезай обратно! Или нет… Привяжись пока к мачте, может, и в самом деле понадобишься. Видишь там старичка? – Иван орал, напрягая связки, и все равно в шуме бури было мало что слышно. Тем не менее Захарий кое‑что понял и, кивнув, бросился к мачте, у которой накрепко привязанный отец Валентин весело молился Господу, перемежая молитвы изощренными проклятиями по адресу ветра и волн.
А шторм никак не хотел утихать – да и много ли прошло времени от его начала? Полчаса, час? Иван вновь ухватился было за румпель, однако капитан Карло положил ему руку на плечо и крикнул:
– Надо помочь там, под палубой… Эй, юнга!
– Поможем, – выждав момент, когда корабль выпрямится, Раничев, отплевываясь от воды, бросился в кормовой люк вслед за юнгой – щупленьким темноволосым подростком в рваных, до колен, штанах и вязаной фуфайке. На левом плече его висели бухты каната и проволоки.
– Престо! Престо, синьор! – оглядываясь, кричал юнга. В серых блестящих глазах парня вовсе не было страха, один азарт.
Иван юркнул в люк – в темноту трюма, ужасно качало, бросало из стороны в сторону, пару раз Раничев даже приложился башкой о шпангоуты, а юнга ничего, держался, вот что значит опыт!
Шум бури здесь был слышен не так, как на палубе, гораздо тише. Юнга подбежал к какому‑то узкому лазу у самой кормы, обернулся, что‑то сказав.
– Не понимаю! – покачал головой Иван. – Говори по‑латыни. – Он и сам не заметил, что произнес это по‑русски.
– Я починять руль, – на том же языке отозвался юнга. – Ты меня подержать, ладно?
– Давай, – Ранчиев улыбнулся. – Что делать‑то?
– Держи канат, – мальчишка бросил Ивану веревку и, перекрестившись, ухнул в лаз.
– Эй, ты как там? – крепко удерживая веревку в руках, Раничев свесил голову в черноту узкого лаза.
– Жив, – отозвался подросток. – Ты меня спускать… Но престо… Не бистро.
– Понял, – Иван медленно вытравил веревку, стараясь при этом удержаться на ногах. Судно нещадно качало, и, пожалуй, качка здесь ощущалась куда как сильней, чем снаружи.
Ага, судя по тому, как ослабла веревка, юнга наконец добрался до нужного места. Раничев ждал. Ага, вот канат дернулся… потом еще, этак требовательно – тащи, мол.
Иван осторожно вытащил парня, еле видимого в полутьме.
– Крысы перегрызать канат к румпелю, – выдохнув, пояснил тот. – Я починяль.
Они выбрались на палубу – у румпеля остались лишь капитан и шкипер, все остальные деловито откачивали ведрами воду. Впереди – о чудо – блеснуло чистое голубое небо.
– Слава тебе, Святая Дева! – звонко воскликнув, перекрестился юнга.
И в самом деле, вскоре ветер утих, море успокоилось, отразив ярко‑голубое небо. Пассажиры и моряки – мокрые, шатающиеся, обессиленные – в едином порыве истово возблагодарили Господа за свое спасение. Раничев, отыскав своих – Захарий стоял здесь же, на палубе, рядом, а Аникей даже и не выбирался из своего убежища, – осмотрелся с высокой кормы. Остальных кораблей что‑то не было видно, лишь у самого горизонта маячила какая‑то черная точка.
По приказу капитана, юнга забрался на грот‑мачту.
– Вижу судно! – громко воскликнул он. – Движется вроде бы к нам… Косые паруса – может быть, это «Эфес» или «Куртизанка».
– Хорошо бы так, – усмехнулся капитан Карло и на всякий случай приказал команде готовиться к бою – пиратов в здешних местах хватало.
Моряки поспешно бросились вооружаться – натягивали проржавевшие кольчуги, надевали кирасы и шлемы. Засияли на солнце широкие абордажные тесаки и сабли, на коротких древках угрожающе покачивались алебарды и ножевидные наконечники глеф. Иван, тоже заскочил в каюту за кольчугой и саблей – миланский панцирь он в путешествие не взял – больно уж неудобно, а кольчуга что? Свернул ее – много места не занимает.
Положив руку на эфес, Раничев углядел в толпе своих и, подозвав их жестом, подошел к капитану:
– Располагайте мною и моими людьми, синьор!
Капитан улыбнулся:
– Вы благородный человек, синьор Джанни. Я смотрю, ваши слуги вооружены лишь кинжалами? Пусть подойдут к боцману и возьмут глефы или копья. Умеют пользоваться‑то?
– Умеют.
Ощетинившийся оружием экипаж и пассажиры представляли собой изрядную силу. Правда, чисто внешне – пассажиры вряд ли могли бы четко взаимодействовать с экипажем, а исход индивидуальных сваток был вполне предсказуем в пользу натренировавшихся пиратов. Тем не менее столь большое количество вооруженных людей как‑то успокаивало. Иван улыбнулся и посмотрел в море: неизвестное судно быстро приближалось – это в штиль‑то! Уже стали хорошо видны три освобожденные от парусов мачты, узкий, вытянутый в длину, корпус с широким развалом бортов, сверкающие на солнце лопасти весел.
– Шебека, – напряженно произнес капитан. – Интересно, чья? Приготовиться к бою.
Последняя команда показалась Раничеву напрасной – все и без того были готовы. Арбалетчики на носу и корме азартно ждали возможности первого выстрела.
Между тем шебека, описав крутую дугу, зашла к «Золотой амфоре» с левого борта. По судну пронесся глухой ропот – все хорошо разглядели столпившихся на вражеском корабле вооруженных людей в кирасах и шлемах. На грот‑мачте шебеки вдруг взвился ярко‑зеленый флаг, разом взмахнули весла, и пиратское судно свирепым хищником ринулось на добычу.
– Магометане! – кивнув на зеленое знамя, со страхом вымолвил кто‑то. – Берберские разбойники. Они не знают пощады!
– Что ж, – нехорошо улыбнулся капитан. – Поглядим, как им удастся с нами сладить. Арбалетчики, приготовились… Стоп! Пока не стреляйте. Кажется, они что‑то хотят нам сказать.
Разогнавшаяся было шебека чуть замедлила ход, завалилась на правый борт и, круто завернув, пронеслась мимо. На палубу нефа упал пергаментный свиток, который тут же передали капитану.
– Я – Зульфагар Нифо! – развернув, громко прочел капитан. – Мой корабль – «Гром пророка», мой экипаж – триста человек не знающих пощады воинов, готовых на все. Мое слово – две трети товара и всех знатных пассажиров. Если согласны – поднимите на мачте белую тряпку, в противном случае – готовьтесь к смерти.
Капитан замолчал, и среди собравшихся на палубе людей – матросов и пассажиров – пронесся глухой ропот.
– Я слышал про этого нечестивца, – закричал какой‑то толстый монах в рясе доминиканского ордена. – Отдайте ему все – он всегда держит слово.
– Да, в этом его сила, – кивнул капитан. – У пирата триста воинов, у меня – более чем вполовину меньше, к тому же не многие из пассажиров умеют сражаться на море. И все равно, я бы не сдался… – он повернулся к Ивану и понизил голос. – Только вот, боюсь, никто не спросит моего мнения.
И в самом деле, кое‑кто из пассажиров уже подбирался к капитану с явно нехорошими намерениями, а один из доминиканцев уже разворачивал белую тряпку. Да, Зульфагар Нифо, видно, был неплохим психологом – поступиться частью или потерять все при неудачном исходе дела. Тут было над чем задуматься.
– Кто за сражение, отойдите к левому борту, – угрюмо предложил капитан. – Остальные – направо.
На миг все смешалось – и «Золотая амфора» едва не утонула, завалившись на правый борт.
– Что ж, – пожал плечами капитан. – Пусть будет, как вы решили. Третья часть товара – это лучше, чем ничего… Что же касается знатных людей… то, похоже, таких у нас нет.
На грот‑мачте трусливо взвилась белая тряпка, и от пиратского судна тут же отвалила шлюпка. Раничев почувствовал вдруг, как шевельнулось в груди что‑то нехорошее, тяжелое, гнусное. Словно мог бы что‑то сделать, и не сделал. Хотя, тут был как раз такой случай, когда против общества не попрешь. В конце концов, решение было принято вполне демократическим способом. Да‑а… Жаль, капитан Карло оказался слишком уступчив… или – просто умен?
Шлюпка ткнулось носом в борт, спустили веревочную лестницу, и представители пиратов быстро поднялись на палубу нефа. Главный – в блестящей кирасе и небрежно накинутом поверх нее дорогом халате небесно‑голубого шелка – вовсе не походил на бербера. Это был вполне европейского вида молодой человек, с небольшой бородкой и длинными светло‑русыми локонами, может быть, лишь чересчур загорелый. За узорчатый пояс его была засунута сабля, позади угрюмо маячило с полдюжины воинов непонятных национальностей – русых, блондинистых, рыжих.
Подойдя к капитану, пират галантно поклонился и что‑то сказал по‑итальянски или на каком‑то другом языке, Иван не расслышал. Впрочем, капитан хорошо понял пирата и, вздохнув, приказал что‑то боцману, который и повел разбойников к грузовым трюмам. Главный же, волосатый в блестящем панцире, пошел в каюту вслед за капитаном, как догадался Раничев – посмотреть корабельную книгу, в которой были записаны данные на каждого пассажира.
Странно, на разбойники даже не приказали матросам разоружиться – этакая наивная беспечность… которая тут же и разъяснилось, когда к «Золотой амфоре» подвалило еще да судна под зелеными флагами – еще одна шебека и многовесельная, сияющая золоченой резьбою, галера, явно отбитая у эскадры венецианского дожа.
– Однако, ввяжись мы в бой, нам бы сейчас пришлось туго, – шепнул Ивану Захарий. – Разбойник специально прятал часть своих кораблей во‑он за тем островком.
– Угу, – посмотрев на скалистый остров, Раничев согласно кивнул. – А наш капитан Карло, похоже, и вправду человек умный. Ведь наверняка знал.
– А они не кинутся на нас, наплевав на всякие там договоренности? – опасливо взглянув на пиратские суда, тоненьким голосом спросил Аникей.
– Думаю, нет, – Иван ухмыльнулся. – Зачем им портить свой имидж? Ведь в следующий раз никто и не подумает сдаться!
– Что портить, господине? – помолчав, переспросил Аникей.
Раничев раздраженно отмахнулся, не до разъяснений было – из каюты капитана показался главный разбойник с толстой корабельной книгой под мышкой. На кормовую палубу вынесли стол и кресло, куда и уселся пират, вежливо поблагодарив капитана. Вообще Иван, хоть и повидал за свою бурную жизнь немало, но такое видел впервые – разбойники вели себя крайне вежливо, хотя на палубе нефа их уже скопилось достаточно много, для того, чтобы, в случае нужды перебить всех. Нет, они весело зубоскалили, улыбались, перебрасываясь шуточками с матросами, даже подарили юнге изящную серебряную цепочку. Тот обрадовано закивал, видно, благодарил.
– Синьор Ческа! – обернулся к капитану сидевший за столом пират. – Если вам нужна запасная мачта, мы готовы продать.
На этот раз Раничев уловил почти всю фразу и чуть было не присвистнул – ну ни фига себе, сервис!
Капитан же лишь отрицательно качнул головой:
– Спасибо, у нас есть своя.
– Ну как знаете… Прикажите своим людям помочь нам с перегрузкой товара.
– Поклонники Магомета нуждаются в вине? – нарочито удивленно округлил глаза капитан. – У нас ведь только оно.
– Мы выгодно продадим его на Сицилии, – пират усмехнулся, глядя, как одна из шебек осторожно встает к «Золотой амфоре» бортом. Перекинули мостки, началась погрузка…
Отложив корабельную книгу, длинноволосый пират в сопровождении полудюжины вооруженных до зубов воинов не спеша направился к пассажирам. Что‑то сказав доминиканцам, вежливо раскланялся с отцом Валентином, миновал и францисканцев – видно, почему‑то не хотел связываться с монахами – ага, во остановился… Его люди быстро скрутили руки двум мускулистым торговцам и потащили их на шебеку. Капитан Карло стыдливо опустил глаза. Место ушедших с пленниками воинов тут же заняли другие, и почти сразу же отвалили, уводя еще нескольких человек, в которых даже при всем желании трудно было заподозрить знатных персон. Капитан отвернулся. Ну а с чего ему было вести себя как‑нибудь по‑другому? Его‑то матросов никто и не думал трогать! Да‑а, надо признать, пиратский вожак все рассчитал точно.
Между тем разбойник в блестящем панцире продвигался дальше… Вот остановился, о чем‑то заговорил с монахом… Пошел дальше… Ага, остановился напротив Аникея. Ага, уж тот‑то, можно подумать, принц в изгнании! Тоже, блин, важная персона, как же… И как долго говорят, о чем только?
Закончив беседу, пират отошел от Аникея – ну конечно, кому такой надобен? – и направился к Захарию. Иван закусил губу – Захария сразу же повели на разбойничье судно. Ну да… Раничев заметил вдруг, как с золоченой кормы шебеки, опираясь на фальшборт, наблюдал за всем в подзорную трубу какой‑то человек с длинными черными волосами и тонкими чертами лица, одетый в полный рыцарский доспех – поручи, поножи, панцирь – с длинным мечом у пояса. К нему то и дело с поклонами подбегали пираты, видимо, за распоряжениями. Похоже, этот длинноволосый щеголь и был здесь главным. Зульфагар Нифо, мать его за ногу… Нифо… Странная кличка…
Пират в доспехах отложил в сторону подзорную трубу и выпрямился – гладкое, чисто выбритое лицо, вполне европейское, усмешка… Черт побери!!! Иван вздрогнул. Не может быть! Впрочем, почему же не может? Очень даже может…
Заложив руки за спину, Раничев быстро направился к светло‑русому.
– Синьор, мне необходимо увидеться с вашим капитаном!
– Я и есть капитан, – обернулся светловолосый. – А вы, я вижу, человек знатный? Тогда попрошу на шебеку… – он кивнул воинам. – Проводите его.
– Обойдусь и без провожатых, – с усмешкой отозвался Иван. Вообще все происходящее на судне живо напомнило ему обычный невольничий рынок или родную советскую армию. Кто‑то, еще до призыва, говорил Раничеву о том, что в армии сейчас – в конце восьмидесятых – очень нужны грамотные люди, особенно с десятью классами образования или студенты. Ничего подобного! Армии были нужны специалисты – шоферы, маляры, сварщики – уже готовые профессионалы, никто никого никакой профессии обучать и не собирался, несмотря на завлекательные рассказы когда‑то давно отслуживших. Хотя, кто его знает, может быть. Раньше так и было, что в армии приобретали профессию. Но только не сейчас, не в конце восьмидесятых, в холодных бараках Северного флота:
– Сварщики есть?
– Водители, водители, кто водитель?
– Возьму художника в штаб. Художники имеются?
– Что, студент, хочешь на два года?

* * *

Раничев очнулся от своих мыслей, представ перед пиратским вождем.
– Вы сказали, он хочет говорить со мной? – Зульфагар Нико холодно взглянул на сопровождающих Ивана воинов. Те поклонились, а Иван вдруг перебил их, громко приветствовав пирата по‑русски:
– Ну, здрав будь, Нифонт, не чаял с тобой свидеться.
– Что?! – Зульфагар округлил глаза и вдруг широко улыбнулся – узнал.
– Иван?! – тихо произнес он. – Вот так встреча! А ты ничуть не изменился, даже не постарел. А ну‑ка, пошли… Посидим, пока они тут грузят.
Зульфагар – Нифонт Истомин, дворянин, служилый человек покойного рязанского князя Олега Ивановича – был давно знаком Раничеву, еще по Переяславлю, когда вместе веселились, общались одной компанией… Кстати, ведь именно благодаря наставлениям и урокам Нифонта Иван когда‑то неплохо освоил приемы оружного боя, в чем сейчас и признался за бокалом ромейского вина.
– Ага, пригодилось все‑таки мое искусство, – улыбнулся Нифонт. – Как там, в княжестве?
– Олег Иваныч, князь, умер уж три года тому.
– Надо же… Кто же теперь? Федор?
– Он.
– А Феофан, Феоктист‑тиун? Они по‑прежнему в силе?
Раничев покачал головой:
– Затаились, сволочи… Не слышно, не видно. Знаешь что, Нифонте, а давай‑ка, возвращайся назад, а? Князю Федору знающие люди нужны, испоместит землицей, а с супостатами, завистниками, интриганами справимся, если что, Хвостин поможет, есть там такой думный дворянин, человек умнейший.
– Хвостин? – Нифонт вздрогнул. – Не Дмитрий ли Федорович? Все поговорками римскими говорит?
– Он самый, – засмеялся Иван. – Ты, выходит, когда‑то знавал его?
– Да было дело. Думал, он давно сгинул в Троках, ан нет, жив. Ты‑то куда путь держишь?
– И не поверишь. В Кастилию, по личному делу. Кстати, твои люди парня моего прихватили, Захария. Отпустил бы, а?
– Отпущу, отпущу, – Нифонт громко позвал стражника и заговорил с ним на незнакомом Раничеву языке, отдаленно напоминающем латынь.
– Отпустят твоего парня, – повелительным жестом выпроводив стражника, усмехнулся Нифонт. – Воинам кто‑то сказал, что твой слуга – очень знатный вельможа.
– Надо же! – удивился Иван. – Ну, это они ошиблись. Странно – и кто бы мог такое сказать?
Нифонт самолично наполнил бокалы тонкого венецианского стекла.
– Давай‑ка выпьем, друже. За боярышню твою, Евдокию.
Выпили. Раничев улыбнулся:
– Так как, вернешься?
Пират покачал головой:
– Даже не знаю. Вряд ли… Видишь ли, Иване, я слишком привык быть свободным. Рисковать головой – да, но при этом никому не подчиняться!
– Даже тунисскому бею и раисам?
– Даже им, – кивнул Нифонт. – Действую на свой страх и риск. Иногда отдыхаю в Алжире, а чаще – в Сеуте.
– Ты так недолго протянешь, – усмехнулся Иван. – Раисы и бей не потерпят никого, кто бы не подчинялся им. И вряд ли они будут действовать сами. Скорее всего, тебя просто подставят… португальцам или тому же венецианскому дожу. Ты же не дурак, Нифонт, должен понимать – твоя свобода призрачна, словно дым.
– Я тоже думал об этом, – согласился пират. – И скорее всего, подамся на службу к португальскому королю Жуану… или к английскому Генриху.
– А к Генриху Кастильскому не хочешь?
Нифонт расхохотался:
– К чему моряк сухопутному монарху? Что же касается португальцев или англичан – они неплохо платят.
– Но тогда ты опять не будешь свободным, – усмехнулся Иван.
– Да, – кивнул пират. – И кто знает, что такое свобода?
– Всего лишь – осознанная необходимость, – Раничев не сдержал грустной улыбки. – Португалия, Англия – тебе выбирать. Только знай – ты всегда будешь желанным в Рязанском княжестве.
– Московиты еще не захватили его?
– Нет. Скорее, уж зарится Витовт.
– А Тохтамыш, Тимур? О них что‑то давно ничего не слышно.
– Умерли, оба. Тимур в Отраре, на пути в Китай, Тохтамыша, кажется, убил Шадибек, юный сибирский царевич. Или – убьет еще…
– То есть как это – убьет?
– А, не вникай… Удачи тебе. Нифонте. Жаль, что ты стал разбойником.
– Я проливаю гораздо меньше крови, чем иные властители.
– Я видел… Ты даешь людям надежду и берешь лишь часть – ловко придумано!
– Не я придумал, немцы, – скромно признался Нифонт. – Витальеры, так их называли, слыхал, может быть?
– Слыхал. «Друзья Бога и враги всего мира».
– Вот именно. У меня здесь немало людей, ходивших на богатые ганзейские города под вольными знаменами Штертебеккера.
– Штертебеккера все же казнили… Ты хочешь его судьбы?
– Не знаю. Наверное, мне давно уже все равно…
Испросив разрешения, вошел давешний русоволосый пират, уже без панциря, доложив об окончании перегрузки. Увидев Раничева с бокалом вина, брови его удивленно полезли на лоб.
Нифонт что‑то отрывисто произнес по‑немецки, вернее – на том диалекте, которым пользовались жители северогерманских городов, по сути своей и составлявших Ганзу.
– Я сказал, что ты – мой давний друг, – обернувшись, пояснил пират. – Это мой помощник, Якоб фон Штрее.
Услыхав свое имя, Якоб с достоинством поклонился. Раничев тоже, встав, отвесил поклон и, тепло простившись с Нифонтом, направился к выходу.
– Не забудь прихватить своего парня, – с усмешкой напутствовал предводитель пиратов.
– Не забуду. Рад был свидеться. Надеюсь, когда‑нибудь увижу тебя на рязанской земле.
Нифонт усмехнулся:
– Может быть, может быть… как любил говорить Хвостин – jacta alea est – жребий брошен!
– Да, это так, – согласно кивнул Раничев. – Но ведь tempora mutantur et nos mutamur in illis – времена меняются, и мы меняемся вместе с ними.
– Вот именно, – Нифонт расхохотался. – Прощай.

Раничев с освобожденным Захарием едва успели спрыгнуть со сходней на палубу нефа, как нагруженная добычей шебека грузно отвалила прочь, и пиратские корабли скрылись за островом.
Поднялся небольшой ветерок, и капитан Карло приказал поднять паруса на оставшихся в целости мачтах. Стучали топоры – свободные от вахты матросы деловито чинили бизань.
– Вот так да! – сияя глазами, к Ивану с Захарием подбежал Аникей. – Вы вернулись, да?! А я‑то не знал, что и делать.
– Ладно, – Раничев отмахнулся. – Отдыхайте пока.
По пути в свою каюту он столкнулся с капитаном.
– Великое чудо я увидел сейчас, – останавливаясь, заметил он. – Зульфагар Нифо всегда выполняет свои обещания… но только ту часть, которая не касается пленников. И чтоб вот так, вернуть…
– Зульфагар – человек слова, – уловив смысл, важно отозвался Иван. – Он не солгал и в малом, ибо не нами сказано – mendax in uno…

Глава 6
Лето 1405 г. Андалузия – Ла Манча. Дон Хуан Рамирес

Я – Альдемаро из Лерина:
Алькальд почтенный – мой отец,
Высокой чести образец,
Хоть замок наш – одна руина.
Лопе де Вега
«Учитель танцев»

…mendax in omnibus – солгавший в одном, лжет во всем.

До андалузского порта Кадис, вот уже более полутора веков пребывающего в состава кастильского королевства, путешественники добрались относительно быстро – на фелюке местного скупщика рыбы, бывшего по торговым делам в Генуе. Честно признаться, Кадис не произвел особого впечатления – какие‑то грязные убогие домишки, узкие улочки, единственное, что привлекало взгляд, это многочисленные католические храмы, выстроенные с непостижимым изяществом и любовью. Католическая церковь являлась одной из вдохновительниц Реконкисты – отвоевания испанских земель от арабов – мавров, как их здесь называли, а потому пользовалась огромным влиянием. Ну улицах Кадиса частенько попадались монахи самых различных орденов – как местных (Сант‑Яго), так и широко известных – доминиканцев, францисканцев, кармелитов. Кроме монахов обращали на себя внимание многочисленные вооруженные люди, в большинстве своем плохо одетые, зато такие гордые, что дальше ехать некуда. У расположенных в порту таверн то и дело вспыхивали ссоры, как правило, по какому‑нибудь пустяковому поводу, нередко заканчивающиеся серьезными ранениями, а то и смертью. Кабальерос – так называли местных дворян, людей меча, посвятивших войне всю свою жизнь. Реконкиста при короле Генрихе – как и при его отце – проходила ни шатко ни валко, так, больше по инерции или для показухи. Мавры давно уже потеряли большую часть когда‑то захваченных ими земель, теперь у них оставалась только лишь Гранада – благоухающий эмират на самом юге Испании. Периодически на границе происходили стычки – именно стычки, военными действиями лихие налеты слабо организованных банд кабальерос назвать было нельзя при всем желании – заканчивавшиеся вничью, впрочем, у короля Генриха Кастильского и без того хватало хлопот: Кастилия, названная так от большого количества хорошо укрепленных замков – кастельянос – вовсе не была единой: Астурия, Леон, Андалузия – всяк хотел натянуть одеяло на себя и требовал налоговых льгот, монарху приходилось лавировать как между местной знатью – грандами – так и между притязаниями кортесов – органов местного и городского самоуправления, постепенно распространявших свои властные усилия на всю страну. Кроме того, приходилось учитывать интересы могущественной корпорации дворян‑овцеводов в Андалузии и Эстремадуре, эрмандады – военные союзы городов, богатые и влиятельные духовно‑рыцарские ордена – Алькантара, Калатрава, Сант‑Яго, и прочее, прочее, прочее… Особую опасность для государства представляла мелкая дворянская вольница – кабальерос, идальго – эти люди родились в мечом в руках и, кроме как воевать, ничего делать не умели и не хотели, а потому – ежели не было никаких стычек с маврами – с превеликим удовольствием принимали участие в мятежах и междоусобицах либо разбойничали в горах Сьерра‑Морена и прочих. Все это Раничев хорошо себе представлял и учитывал, планируя маршрут до Толедо. Древняя кастильская столица располагалась на плоскогорье Месета, отделенного от долин Андалузии цепью скалистых массивов Сьерра‑Морены. Дороги, немногочисленные и узкие, вились между горных кряжей, где таились многочисленные разбойные шайки. Пускаться в такой путь в одиночку было бы настоящим безумием, а безумцем Иван пока себя не считал.
Владелец фелюки, рыботорговец Хуан, посоветовал путникам добраться до протекавшей неподалеку реки Гвадалквивир, нанять лодку и подняться на ней вверх по течению до Кордовы, а уж там искать попутный купеческий караван, идущий в Ла‑Манчу, то есть – в Толедо. По здравому размышлению, Раничев именно так и решил поступить.
Купив лошадей, путешественники – Иван и Захарий с Аникеем – довольно быстро достигли широкого устья Гвадалквивира у городка Сант‑Лукар, в котором с выгодой продали коней. Спустившись к реке, так же легко наняли лодку, объясняясь не столько латынью, сколько мимикой и жестами.
– Кордова! Кордова! – улыбаясь, кивал Иван, подкидывая на ладони несколько дирхемов. Необычный вид монеты здесь никого не удивлял – различных денег в стране обреталось множество: каждый крупный феодал или город чеканили свои монеты. Что же касается дирхемов, то их серебряный блеск был заметен издалека, да и арабская вязь в здешних местах давно никого не удивляла.
Вместе с лодочником – улыбчивым плотным мужичком с черной курчавой бородкой и хитроватым взглядом – путники отыскали менялу – старика‑еврея в высокой желтой шапке, который, ловко кинув ордынские монеты на весы, что‑то сказал лодочнику. Тот кивнул и, обернувшись к Ивану, два раза махнул растопыренными ладонями.
– Ясно, – отсчитав десять дирхемов, Раничев вложил их в ладонь лодочнику – звали его Мигелем – и пояснил, как мог, что остальное он получит в Кордове.
Спрятав монеты в объемистый черный жилет, накинутый поверх белой рубахи, Мигель сдвинул на затылок широкополую шляпу, ухмыльнулся и призывно махнул рукой – пошли, мол.

Лодка Мигеля оказалось вполне добротной и крепкой – кроме двух пар весел, имелась и мачта с парусом, который лодочник вскоре и поднял, пользуясь попутным ветром. Сам Мигель сидел на корме, за веслами же расположился круглолицый веселый мальчишка, очень похожий на лодочника, видимо – сын. По обеим сторонам реки расстилалась долины, лишь на горизонте виднелись далекие синие горы. Оливковые рощи сменялись дубравами и желтыми зарослями дрока, на заливных лугах паслись овцы, кое‑где попадались рисовые поля – наследие изгнанных мавров, среди апельсиновых деревьев виднелись симпатичные деревеньки с беленными известью домиками, покрытыми красными черепичными крышами. В каждой деревне обязательно была церковь с высокой колокольней, частенько переделанной из мавританского минарета. Было жарко, но вдоль реки дул легкий ветерок, Захарий и Аникей спали, Раничев же с удовольствием любовался проплывавшими мимо красотами и размышлял о том, как отыскать сеньора Клавихо. Спрашивать об этом у лодочника было пустым делом – откуда простой мужик мог знать пути знатного гранда? Двор короля Энрико – Генриха – находился в Толедо, значит, там и нужно было расспрашивать, уж наверняка в столице немало людей хорошо знало латынь. Правда, до Толедо еще нужно было добраться, и в этом плане Ивана тревожили не столько разбойники Сьерра‑Морены, сколько приближающееся со страшной силой безденежье. До Толедо оставшегося серебра должно было вполне хватить, но ведь предстоял еще и обратный путь! Раничев вздохнул, но, по здравому размышлению, решил пока не придавать этому обстоятельству особого значения, а решать проблемы по мере их поступления. Пока деньги были, а прежде, чем думать о возвращении домой, нужно было отыскать перстень.
На ночь встали у берега и, наскоро перекусив овечьим сыром с вином и лепешками, тут же, в лодке, улеглись спать. Совсем рядом слышался плеск рыбы, а где‑то на берегу, в невидимой отсюда деревне, долго пели песни.
Утром продолжили путь еще до восхода – уже развиднелось и не стоило дожидаться жары. По пути все чаще попадались лодки и даже целые суда, чувствовалось, что впереди какой‑то большой город, и тем не менее Иван вздрогнул, увидев, как из‑за излучины реки показались высокие каменные стены и зубчатые башни, а затем разглядел и дома, и церкви, и разноцветную, собравшуюся на пристани, толпу.
– Севилья! – с гордостью произнес лодочник и, отчаянно жестикулируя, добавил еще несколько фраз, из которых Раничев понял одно – от Севильи до Кордовы река малосудоходна, крупные суда там не ходят, только маленькие лодки.
В Севилье долго не задержались – хотя при других обстоятельствах Иван с большим удовольствием побродил бы по улицам столь прекрасного города, но сейчас следовало спешить, ведь в период осенних штормов вернуться домой будет весьма затруднительно. Прикупив на пристани кувшин вина и жареную курицу с лепешками и сыром, путники вновь уселись в лодку и поплыли дальше. Парило. Течение реки постепенно становилось сильнее, пришлось навалиться на весла – гребли по очереди: сначала Мигель с сыном, потом Захарий с Аникеем. Раничев, естественно, не греб, хоть и не прочь был развеяться, однако честь прежде всего – как бы он выглядел перед слугами с веслами в руках, словно бы не боярин, а простой мужик? Да и одет Иван был, как кабальеро – добротные сапоги, синий, с позолотою, плащ поверх прикупленной в Кадисе короткой кожаной куртки – колета, на поясе – тяжелая сабля в красных сафьяновых ножнах. Конечно, в целях конспирации лучше было бы заменить саблю на узкий меч, но уж больно жалко было Ивану расставаться с этим надежным и мощным оружием. Да и как‑никак подарок Тимура. Ну, дай бог, не пригодится.
Кордова, куда путники прибыли на исходе дня, представляла собой типично арабский город – Раничев в свое время немало повидал таких в Магрибе – на первый взгляд, мало подвергшийся влиянию католической цивилизации. Апельсиновые сады, акведуки, великолепные дворцы с узорчатыми арками, даже колокольни церквей больше напоминали минареты, Иван даже вздрогнул, услыхав колокольный звон, а не громкие призывы муэдзина.
Лодочник проводил их до постоялого двора и, получив кроме положенных десяти еще пять дирхемов бонуса, простился с путниками вполне довольный. Иван же, отправив Захария с Аникеем в только что снятые покои на втором этаже, попытался переговорить с хозяином – горбоносым, угрюмого вида дылдой, оказавшимся, однако, весьма вежливым и предупредительным. Услыхав о Толедо, он улыбчиво закивал и, подняв вверх указательный палец – подожди, мол, отошел в залу, где за многочисленными столиками ужинали постояльцы – купцы, паломники и какие‑то небритые личности при мечах и в шляпах – кабальерос.
– Толедо! – кабатчик, жестом позвав за собой, подвел Раничева к одному из столиков, за которым сидели два важных господина в длинных, отороченных лисьим мехом, кафтанах с золотыми пуговицами. Вообще они выделялись своим видом – оба чрезвычайно смуглые, аккуратные…
– Что надо от нас этому разбойнику, уважаемый Али? – тихо спросил напарника тот, что сидел слева, и Раничев вдруг обнаружил, что прекрасно понял фразу. Еще бы не понять, ведь говорили‑то купцы по‑арабски!
Мориски – вот кто они такие! Крещены мавры… Впрочем, судя по звезде Давида на пуговицах «левого» собеседника, тот был крещеным евреем – марраном – некрещеных здесь сейчас просто не могло быть, ну разве что в Гранаде.
– Я не разбойник, а всего лишь путешественник, – дождавшись, когда хозяин постоялого двора отошел, по‑арабски же произнес присевший к столу Иван.
Торговцы переглянулись.
– Ты знаешь наш язык? – удивленно спросил Али.
– Немного, – Раничев скромно потупил взор. – Я из далекой Кафы, путешествую в поисках учености…
– О, это надо было делать раньше, много раньше! – начал было Али, но вдруг осекся, заметив брошенный с соседнего столика пристальный взгляд.
Раничев незаметно оглянулся, достаточно быстро, чтобы заметить тут же отвернувшего лицо молодого парня с длинной спутанной шевелюрой, одетого в засаленный колет и узкие грязные штаны. Помятый плащ его – такое впечатление, что рваный – небрежно висел на спинке грубо сколоченного стула, на поясе болтался кинжал.
– Похоже, тот парень не так‑то прост, – понизив голос, с усмешкой произнес Раничев. – Иначе с чего бы ему так прислушиваться?
– А может быть, он просто нас ненавидит? – вскинул умные глаза Али. – Хотя именно мы во многом способствуем процветанию кастильского государства… впрочем, что таким, как он, до государства? Махать мечом – вот их призвание, а для этого много ума не надо. Кабатчик сказал, тебе нужно в Толедо?
– Да, и как можно быстрее.
– Хорошо, я возьму тебя со своим караваном, – мориск кивнул. – Меня зовут Али ибн Хосрой, а это мой друг и компаньон, Шлемза бен Хасид…
– Хуан, Хуан, уважаемый Али, – делано возмутился марран. – Именно так меня назвали в крещении.
– Ну, тогда и я не Али, а Энрике, как и наш благочестивый король. – Али перевел взгляд на Раничева. – Мы отправляемся завтра с утра, почтеннейший… э‑э…
– Иван.
– Ибан… Вернее, Хуан. Смотри‑ка, бен Хасид, он твой тезка! У тебя найдется, чем заплатить, Хуан?
– Обижаете. Сколько?
– Это смотря чем ты будешь расплачиваться.
– Вот! – Иван бросил на стол дирхем.
– Ого! – компаньоны переглянулись. – Никак это дирхем Тохтамыша?!
– Вы и его знаете?! – в свою очередь удивился Раничев.
– Мы, молодой человек, знаем почти все монеты мира, – наставительно заметил бен Хасид. – Ведь это наша профессия!
– В общем, завтра, – подвел итог Али… вернее, Энрике. – Выйдем рано, поэтому советую выспаться. У тебя и твоих слуг найдутся мулы, или наймете у Шле… у Хуана?
– Наймем, – Иван вздохнул. – Куда нам деваться?

Ему все не давал покоя тот самый неопрятный лохматый парень, слишком уж тихо сидел этот полунищий идальго за своим столиком и явно прислушивался. Вполне вероятно, он знал арабский, для испанца – не такая уж редкость. Наверное, планировал нападение на караван с такими же, как и сам, подонками‑кабальерос?! Иначе зачем подслушивал, сидел в одиночестве, шел бы вон к тем набравшимся до свинского состояния идальго, что орали сейчас во всю глотку какие‑то разухабистые песни, мало похожие на церковные гимны.
Поднявшись в покои, узенькие и тесные – экономил, – Иван осторожно переступил через спящих на полу Аникея с Захарием и, не раздеваясь, улегся на жесткую деревянную кровать. Кто‑то сильно кусил его в шею. Раничев брезгливо поднялся. Клопы! Ну вот только их и не хватало для полного счастья! Мерзость какая. Сон пропал напрочь. Иван чувствовал, что просто не может заснуть, а проклятые мелкие твари уже атаковали его со всех сторон.
– Ах, вы ж… – грязно выругавшись, Раничев, стараясь не разбудить спящих слуг, спустился во двор… Какая‑то тень метнулась от лестницы прочь. Тот самый, лохматый! Недаром он подслушивал разговор, видно, решил поживиться сразу. Ведь эта лестница вела именно в каморку Ивана, больше некуда. Значит, можно было по ней неслышно подняться да прихватить все, что попадется под руку… а то и убить постояльцев.
Раничев быстро поднялся обратно и, прихватив с собой все серебро, снова направился к лестнице. На пороге оглянулся – не разбудил ли кого? Нет, и Аникей, и Захарий спали. Аникей смешно прижимал к щеке котомку, с которой почему‑то старался никогда не расставаться. Может быть, потому, что она напоминал отроку о далеком доме?
Спустившись во двор, Иван уселся на нижнюю ступеньку лестницы… эх, закурить бы! Так бы сейчас с удовольствием посмолил сигаретку. Годами уже не курил, и не хотелось, а вот сейчас поди ж ты…
Раничев потряс головой. Вот черт – так курить хочется, что прямо бы и выпил! А что? Неплохая идея! Хозяин, поди, не спит еще, а и спит, так разбудить можно, чай он, Иван Раничев, не какой‑нибудь там купец, а боярин, гранд – по‑здешнему, не зря ведь на поясе сабля!
Хозяин не спал – сидел за столом и деловито подсчитывал выручку. Вокруг, вдоль стен, почтительно стояли слуги. Увидев вошедшего Ивана, кабатчик недовольно поднял глаза и тут же натянул на грубое лицо улыбку.
– Вино, вино, – улыбнулся Иван. – Уно литро. И можно дринкнуть прямо из батла.
Неизвестно, понял ли владелец постоялого двора, что такое «уно литро» и «батл», однако слово «вино» оказалось вполне интернациональным и тут же возымело свое волшебное действие. Кабатчик кивнул слуге, и тот, на секунду исчезнув за очагом, вынырнул с плетеной корзинкой и приличных размеров кувшином, с поклоном протянув все принесенное Раничеву.
– Вот спасибо, любезный! – заплатив, Иван сунул кувшин под мышку и, прихватив корзинку, вышел… едва не столкнувшись с лохматым! Тот, как видно, не ожидал встречи, вздрогнул, но, быстро совладав с собой, вежливо посторонился, пропуская Раничева. А когда Иван оглянулся, лохматого уже простыл и след. Странно… Ну да черт с ним, мало ли у кого какие дела ночью бывают? Даже если и вор – так у них в каморке все равно воровать нечего, денежки‑то – вот они! Иван, усмехаясь, погладил спрятанный за пазухой мешок.
Уселся на ступеньку, довольный – в черном небе ласково мигали звезды, и молодой, едва народившийся, серп месяца отразился в наполненном до краев бокале.
– Эх, хорошо в стране кастильской жить! – опростав кружку, Раничев довольно ухмыльнулся.
В корзинке оказались сыр и оливки. Здорово!
Иван просидел так до утра, а когда забрезжило и проснувшиеся погонщики принялись запрягать в возы мулов, поднялся к себе – будить Аникея с Захарием. Оба проснулись быстро – с распухшими от укусов клопов лицами. Захарий весело потянулся, а Аникей вдруг издал жуткий отчаянный крик, такой, что Иван аж вздрогнул и хотел было отвесить парню хорошую затрещину, чтобы не орал, как потерпевший:
– Ты чего, скаженный?
– Котомка, – треснутым голосом прошептал Аникей. Блестящие карие глаза его быстро наполнились слезами.
– Э! – Раничев все же треснул отрока по шее. – А ну хватит реветь, чудо! Подумаешь, котомку украли, что там такого было‑то? Дырка в кармане да вошь на аркане?
– Котомка? – переспросил вошедший Захарий. – А это не твоя ль под лестницей валяется?
Аникей стрелой вылетел прочь.
Пожав плечами, Иван с Захарием прихватили пожитки и вышли следом. Аникей сидел на нижней ступеньке лестницы и, не стесняясь, плакал. Возле ног его валялась развязанная котомка.
Иван едва сдержался, чтобы не пнуть парня ногой. Просто нагнулся, ухватил за шиворот:
– Хватит реветь! Едем.

Узкая дорога тянулась меж отрогами гор Сьерра‑Морена. Казалось, вокруг были одни скалы – фиолетовые, красные, черные, даже какие‑то ржавые, они скребли низкое небо своими острыми когтями. Кое‑где, в расщелинах, росли бледно‑зеленые кусты и кривые сосны. Там, у пересохшего русла ручья, и сделали первый привал. Караван кордовского торговца Энрике (Али) ибн Хосроя далеко не впервые проделывал этот нелегкий путь из Андалузии в Ла‑Манчу. Знали, где остановиться, где придержать не в меру горячих коней, а где и, наоборот, побыстрей миновать опасные места, как, к примеру, узкий скальный коридор между высоченными скалами, к которому подошли почти сразу же после привала.
– Ущелье Деспеньяперрос, – оглянувшись, тихо пояснил купец.
Иван запрокинул голову – на вершинах гор лежали хмурые облака. Скалы сжимали дорогу, как рыцарь сжимает рукоять меча, как лодочник держит весло, как хватающийся за слегу утопающий в предательской болотной жиже. Страшное было место, нехорошее, глухое. На вершинах скал глухо клекотали орлы.
Раничев оглянулся на караван – два десятка повозок, вооруженные возчики – молодые сильные парни, кроме них еще и охрана – дюжие молодцы в кирасах с кольчугами, в шлемах, с мечами и короткими пиками – нет, не совладать с этакой силой какой‑нибудь мелкой банде, а крупная тут просто‑напросто не уместится. Хотя… Интересно, а где литовские люди? И есть ли они вообще? Да, вполне могли идти по пятам, или, добравшись чуть раньше, встретить в Кадисе… Или в Кордове. А тот, лохматый, не литовец ли? Очень может быть – иначе с чего бы ему рыться в вещах скромных путников? Что он там искал? Верительные грамоты или подарки королю Энрике? Эх, захватить бы этого лохматого да потолковать как следует!
Впереди, над дальним отрогом, кружили птицы. С чего бы это они так разорались? Ибн Хосроя, похоже, это тоже заинтересовало. Остановив караван, он пошептался с начальником охраны и обернулся к подъехавшему Ивану.
– Может быть, впереди нас ждет засада, – тихо сказал купец. – Скажи своим людям – пусть будут готовы к бою.
– Скажу, – Раничев кивнул и, немного подумав, добавил: – На месте разбойников я бы попробовал просто закидать нас камнями. В данной ситуации это дешево, надежно и практично. Среди охраны найдутся лучники?
– Вряд ли, – Али с сомнением покачал седой головой. – Хотя, в обозе есть несколько арбалетов, но зачем? В кого ты собрался стрелять – в птиц?
– В тех, кто будет сбрасывать камни, – усмехнулся Иван. – Видишь во‑он тот карниз, – он показал рукой на почти отвесную скалу. – Если заранее закрепиться на нем, то…
– Понял тебя, – мгновенно сообразил мориск. – Я предупрежу охрану.
Умелых арбалетчиков, впрочем, нашлось немного, и Раничев сам не без удовольствия взял самострел – тяжелый, с резным прикладом и тугим металлическим луком, он заряжался с помощью так называемого английского ворота, цеплявшегося к поясу стрелка. Три человека – Иван плюс двое стражников, укрывшись от возможных соглядатаев за возами, одновременно уперлись ногами в специальные стремена в передней части арбалетов – натянули тетивы, зарядили.
– Стреляем залпом, – закинув арбалет за плечо, Раничев посмотрел на подошедшего купца. Тот перевел, и воины кивнули, во всем подчиняясь Ивану, в котором давно уже признали самого настоящего идальго, а то и гранда, скрывающегося под скромной личиной странствующего рыцаря.
– Больше нет арбалетов? – Иван задержал направившегося было прочь мориска.
– Есть еще два – я взял на продажу пять. Но что толку? – невесело улыбнулся купец. – Или больше никто не умеет пользоваться.
– Мы зарядим их и возьмем с собой, – пояснил Раничев. – Боюсь, в суматохе некогда будет возиться с воротами.
Зарядив оставшиеся арбалеты, воины двинулись вслед за Иваном. Поднимались трудно, очень трудно – скала‑то была отвесной, хорошо хоть каким‑то чудом на ней росли жесткие кусты, и арбалетчики хватались за их ветки. Раничев пару раз чуть не сорвался с непривычки, хорошо, поддержал один из воинов. Поблагодарив кивком, Иван ступил ногой на карниз и, сделав несколько шагов, укрылся за кривой, росшей на самой вершине, сосною, куда тут же последовали и оставшиеся арбалетчики.
Иван посмотрел вниз – в узком ущелье неспешно двигались возы. Али ибн Хосрой не торопился, давая возможность команде Раничева хорошенько подготовиться к бою.
Один из воинов вдруг тронул «идальго» за рукав. Иван обернулся и быстро наклонил голову, прячась за раскидистой веткой – как он и предполагал, на скалу поднимались человек пять оборванцев с копьями в руках и короткими кинжалами за поясами. Добравшись до соседней скалы, разбойники подтащили к краю ущелья камни и выжидательно застыли. Теперь, чтобы вызвать лавину, достаточно было просто спихнуть несколько валунов. К скале медленно подъехала первая повозка.
– Пора, – кивнул Иван и, подняв арбалет к плечу, пальцем показал цель. Те тоже выбрали каждый своего, прицелились.
– Давай! – крикнул Иван, и три арбалетных стрелы – болта, сорвавшись с ложей с безудержной силой, насквозь пронзили трех человек, остальным же предсмертная песнь пропелась лишь немногим позже.
– Заряжаем, – подал пример Иван.
И вовремя! Повозки и люди внизу быстрым ходом выбирались из ущелья, чего, понятно, никак не могли допустить разбойники, выславшие на скалу еще нескольких человек, двое их которых стали добычей арбалетчиков, остальные предпочли в страхе бежать.
Бандиты так и не решились на нападение, отошли в надежде на более легкую добычу. Видать, и вправду это была какая‑нибудь небольшая шайка из беглых преступников и крестьян. Дождавшись, когда последняя повозка миновала ущелье, Раничев осторожно выбрался из‑за сосны и, озираясь, подошел к убитым. Сильные мускулистые тела, обветренные, покрытые шрамами лица. Иван не испытывал враждебности к павшим разбойникам, в конце концов, каждый выбирает свой хлеб, также не испытывал он и угрызений совести – по той же причине.
Один из воинов, с любопытством осмотрев убитых, с возгласом удивления кивнул на камни, предназначенные для того, чтобы посеять в ущелье черные смена смерти. Раничев поначалу не понял, но потом врубился – серые, подтащенные к краю пропасти, валуны резко контрастировали по цвету с красноватой выветрившейся скалой. Ясно – камни специально притащили заранее, ведь других‑то не было! Что ж, не пригодились сейчас, сгодятся потом. Иван пнул один из валунов носком сапога и, обернувшись, азартно подмигнул воинам. Те переглянулись и со смехом бросились помогать «идальго»…
Раз, два, три.
Подпрыгивая, с грохотом полетели в пропасть камни…
– Вот так‑то! – Раничев удовлетворенно потер руки. – Ничего не поделаешь, господа разбойнички, уж теперь придется вам потрудиться снова.

Толедо произвел на Ивана какое‑то двойственное впечатление. С одной стороны – великолепный город с прекраснейшими храмами и крепостным башнями, населенный веселыми и приветливыми людьми, а с другой – кривые и узкие – едва протиснуться – улицы, теснимые стенами и местами просто вырубленные в скалах. Улицы‑лестницы, улицы‑щели, извилистые, словно ядовитые змеи, они, казалось, давили душу. Над этими улочками, над стенами дворцов и замков, над церквями и колокольнями из красного кирпича неумолимо возвышался мавританский дворец Алькасар, своим изящно‑восточным обликом словно бы насмехаясь над чувствами поборников Реконкисты.
По совету ибн Хосроя, сильно благоволившего к Ивану после стычки в ущелье Деспеньяперрос, путники остановились на постоялом дворе Мануэля ад‑Каради – тоже выкреста‑мориска. Уютный, с узорчатыми галереями, постоялый двор ничем не отличался от тех, какие Раничев когда‑то видел в Магрибе – тенистые пальмы, выложенный камнями пруд, изящная отделка стен.
Получив со значительной скидкой просторную и вполне прохладную комнату, Иван выкупался в пруду и с наслаждением растянулся на ложе. Захария с Аникеем, изрядно хлебнув с дороги вина, давно уже спали внизу, в специальной зале для слуг. Успокаивающе журчал фонтан, легкий ветерок приносил в распахнутое окно запахи миндаля и апельсина, где‑то совсем рядом, в саду, пел соловей. Казалось бы – спи‑отдыхай, чего еще надо? Однако Раничеву ничуть не спалось, все думалось. Ну наконец он добрался до цели. И что? Как найти Клавихо? Проникнуть во дворец? Или в дом гранда, больше напоминавший крепость? О том, где именно проживает доблестный кастильский рыцарь, камергер его величества короля Энрике Руи де Гонсалес Клавихо, Иван, конечно же, узнал от хозяина постоялого двора почти сразу по приезду и даже не поленился, сбегал в сопровождении хозяйского слуги. Шикарный замок у церкви Санта‑Мария‑ла‑Бланка, что в переводе значило – Белая церковь Святой Марии, или попросту – Белая церковь. Бывшая синагога, она вовсе не была белой, скорее серой или темно‑бежевой, однако, как говорили, многочисленные внутренние арки храма были сложены из белого кирпича. Вот потому и «белая».
Постоял Иван напротив входа, заценил и мощные стены, и стражников, да несолоно хлебавши поплелся обратно на постоялый двор. Тут с нахрапа ничего нельзя было сделать, тут требовалось сильно подумать. Что Раничев сейчас и делал, лежа на стильной, с мягким матрасом, кушетке.
Чтобы что‑то предпринимать против Клавихо, нужно было для начала выяснить, кто он такой? Все его привычки, что любит, чего не любит, с кем охотно общается, а кого терпеть не может – в общем, следовало выяснить все. И как можно скорее – ну не до зимы же здесь торчать!
Вообще, как рассказал хозяин, Мануэль ад‑Каради, дон Руи Клавихо был человеком весьма строгих правил – ревностный католик, честен, храбр, неподкупен. Все эти качества внушали уважение и вместе с тем вполне определенную надежду, наверняка ведь было в характере гранда что‑то еще, какая‑то слабина, что делала бы его человеком, а не идолом. А то что получается? Как в классическом фильме – «характер нордический, стойкий. Связей, порочащих его, не имеет». Так не бывает, нет. Неужто совсем нет этих самых связей? Это у галантного‑то испанского гранда? Быть такого не может! Что ж, Иване Петровчи, чего разлегся‑то? Давай, вставай, валяться некогда – дела делать надо. Хозяина то ты расспросил, а слуг?
– Я ищу одного человека, знакомого, – пояснил Раничев сеньору Мануэлю. – И хотел бы поговорить со слугами.
– Изволь, мой господин, – радушно кивнул ад‑Каради – светловолосый, светлоглазый и крепкий, он мало чем напоминал типичного мавра. – Друг моего друга – мой друг. Где ты будешь разговаривать со слугами? Рекомендую – в саду. Под трель соловья и нежный шепот фонтана.
– Ну в саду, так в саду, – махнул рукой Иван. – Мне лишь бы где… – он тут же опомнился и приложил руки к груди. – О, благодарю тебя, почтеннейший господин, твой прекраснейший сад поистине райское место, в коем не хватает разве что только гурий.
– Подожди, – мориск загадочно усмехнулся. – Будут еще и гурии.
Ну пока пришлось довольствоваться слугами, кои, естественно, обладали не только собственными знаниями, но и знаниями многих невоздержанных на язык клиентов. Уже к вечеру Иван мог в подробностях пересказать добрую половину всех городских сплетен, но вот к цели своей – дону Руи – приблизился мало. Тот ведь был домосед и кроме дворца, библиотеки и церкви, никуда и не ходил, да и гостей принимал редко. Вот эти гости‑то и заинтересовали Ивана, он даже составил список из более чем десятка фамилий, включая самого короля, его конюшего, маршалов и самых знатных дам. Отбросив большую половину списка, Раничев, подумав, решил сосредоточиться на дамах – ибо кто еще лучше знает гранда, как не красивая и знатная гостья?
Выбрав для начала троих, Иван первым делом зашел к хозяину – уж, наверное, тот их знал. Завел разговор хитро, спрашивал, словно бы невзначай, а некоторыми вопросами даже довел сеньора Мануэля до смеха.
– Знавал я когда‑то такую сеньору, Алисию Лопес‑и‑Санчес, говорят, очень, очень знатная дама…
– Твоя знатная дама – бывшая пастушка, отец ее разбогател на поставках кож и купил дворянство, об этом все знают.
– А вот Эстуэра де Лоро, такая красивая брюнетка…
– Что?! – сеньор Мануэль едва не поперхнулся вином. – Эстуэра де Лоро – толстуха со свиным рылом, больше похожая на кухарку, чем на знатную даму.
– А донья Амалия да‑Силва? Говорят, она набожна и высоких нравственных правил…
– Шлюха, каких еще поискать! Мужу своему – старику Педро – наставляет рога с кем только может, к тому же болтлива и суетна… хотя… – Мануэль запнулся. – Хотя, люди говорят – у нее доброе сердце, да и красива – уж этого не отнимешь, – выкрест понизил голос. – Поговаривают, сам король благоволит ей, а дон Руи Клавихо – пылает страстью.
Вот так да! – возликовал про себя Раничев. Вот так скромник этот дон Руи! Вот это уже похоже на правду. Остается только придумать, каким образом извлечь из нее выгоду. Во‑первых, для начала надо хотя бы чуть‑чуть понравиться даме. Но как? Записаться на прием в королевский дворец? Да и – перефразируя классиков – где взять чудный, в яблоках, пиджак? Одежка‑то поистрепалась вся, никак на знатного идальго не тянет, а ведь по одежке встречают – не нами сказано.

– Модельер? – сеньор Мануэль пожал плечами. – А что это такое?
– Ну, этот, как его… Кутюрье!
– Тоже не знаю. Непонятно как‑то ты говоришь, дон Хуан!
– Да не знаю, как и сказать, – признался Раничев. – О! Портной – вот кто мне нужен!
– Ах, портняжка! – выкрест расхохотался. – Так бы и говорил. Сейчас пойду, спрошу у жены…
– Да вот еще что, – вспомнил Иван. – Где бы можно побыстрее продать мою саблю?
– Саблю? – хозяин постоялого двора оживился. – Добрая вещь! И ты хочешь ее продать?
– Собираюсь… Видишь ли, я не очень люблю сабли, хотел бы приобрести и латы, и меч, ну эт сеттера…
– Я сам ее у тебя куплю! – веско произнес сеньор Мануэль. – Дам сотню эскудо – это много, но, клянусь, твоя сабля этого стоит!
– Еще бы, – Раничев усмехнулся. – Ведь ею когда‑то владел сам Тамерлан.
– Тамерлан? – неподдельно изумился мориск. – Железный Хромец, Потрясатель Вселенной?
Качая головой, он ушел, оставив Ивана в тени деревьев. Вернулся уже со списком – полным списком всех портных Толедо!
– Постой, постой, – замахал руками Иван. – Кто из них самый лучший? У кого больше шьет знать? Ну, кого твоя жена хвалит?
– Да многих, – Мануэль усмехнулся. – Тебя кто больше интересует, тот, кто обшивает солидных людей или бездельную молодежь и женщин?
– Конечно, тот, кто шьет молодым!
– Н‑да‑а, – мориск осуждающе покачал головой. – А ведь по твоему виду не скажешь… Ну, да ладно, твое право. Есть один такой портняжка, из тех, что якшается с молодой знатью… только он, знаешь ли того… этого…
– Чего «этого»? – не понял Иван.
– Ну, – сеньор Мануэль замялся. – Люди говорят, он иногда предлагает себя вместо женщины.
– Экое дело, – засмеялся Раничев. – У нас почти все кутюрье такие и что? Давай, говори имя и адрес.
– Песето Лопес его зовут, – поведал мориск. – Еще кличут – Песето Душка. Он хороший портной. Кстати, бывший студент. Учился в Саламанке, пока не выгнали.
– О, так он знает латынь! Отлично, отлично.
Знаменитый толедский портной Песето Лопес жил на узкой улочке сразу за холмом Алькасара, и жил на вполне широкую ногу. Высокий забор скрывал просторный двор с садом – большая роскошь в Толедо – и трехэтажный дом с большими, прикрытыми белыми ставнями, окнами. В доме было полно молодых слуг, по виду – больших плутов, один из которых и проводил Ивана к хозяину.
Портняжка – молодой черноволосый и чернобровый парень дет двадцати пяти, одетый в желтый мавританский халат и шальвары – принял посетителя со всей любезностью, правда, несколько удивился, когда Раничев заговорил на латыни.
– Почтеннейший сеньор забыл кастильское наречие?
– Я из Каталонии. К тому же хочу попрактиковаться в языке ученых и мудрецов.
– Ах, сколь прекрасны ваши намеренья, любезный сеньор…
– Хуан… – представился наконец Иван. – Дон Хуан Рани… Рамирес.
– Рамирес! – портняжка жеманно вскинул брови. – Простите, не из тех ли вы Рамиресов, чей родственник был недавно повешен, как выяснилось, по ошибке?
– Нет, не из тех, – буркнул Раничев. – Того, что повесили, звали Ванька‑разбойник, а я – Жорж… тьфу… Хуан. Ну что, болтать будем или перейдем к делу?
– Какой вы высокий! – Душка Песето томно прикрыл глаза.
– Э, э, – строго посмотрел на него Иван. – Тебя, говорят, хвалят, как хорошего портного.
– Хвалят, – скромно признался молодой человек. – И думаю, что не зря. Хотите заказать что‑нибудь? – Песето быстро оглядел одежду Ранчиева и скорбно покачал головой. – Да‑а, извините, конечно, благороднейший дон, но ходите вы черт знает в чем!
– Ты говорили, что нужно!
– Ну, – портной оглядел Ивана, словно начинающий новую картину художник холст. – Во‑первых, нижняя рубаха… Пошьем ее их желтого блестящего шелка, будет очень эффектно смотреться в вырезе камзола из благородной темно‑синей замши. Желтым же сделаем и тапперт, только не шелковый, а из доброго английского сукна.
– Что сделаем желтым?
– Тапперт, такая накидка поверх камзола, молодежь предпочитает короткую, но можно сделать и подлиннее…
– Вот‑вот, – кивнул Раничев. – Лучше уж подлиннее.
– Рукава к тапперту мы тоже пришьем, один – красный, другой – зеленый, с прорезями.
– А нельзя какого‑нибудь одного цвета, – робко попросил Иван. – Вот хоть того же желтенького.
– Нельзя одного цвета, – жестко возразил портной. – Так только в дальних деревнях носят, да и то – одни сиволапые крестьяне. А вы же все‑таки дворянин! Рыцарь! Ну что – будем шить?
– Что, прямо сейчас? – удивился Иван.
– А чего зря время терять?

Надо признать, шил Лопес с помощниками качественно и быстро – уже к полудню костюм был, в общем, готов, остались лишь последние штрихи, чем и занялся портной, ловко пришивая узкие рукава к камзолу.
– Эй, эй, сеньор Лопес! – озаботился вдруг Раничев. – А как же я буду снимать камзол? В рукава‑то ведь не пролезут руки?
Портняжка пожал плечами:
– Так скажете слугам – они вам рукава и отпорят. А утром опять пришьют – делов‑то!
– Не, так не пойдет, – Иван возмущенно замахал руками. – Давай перешивай, я так не согласен! Ишь ты, удумал – каждый раз пришивать да отпарывать!
– Шире нельзя, не носит так никто… Если хотите, могу на ремешках сделать.
– Черт с тобой, давай.
Наконец вроде бы все было сделано, даже башмаки подобрали – красные, с длинными острыми носами, загибавшимися кверху, словно концы лыж.
– Шестьдесят эскудо, – скромно назвал цену портной.
– Сколько‑сколько?! – Иван чуть не подавился слюной. – Это откуда ж такие цены? За конспирацию, что ли?
– Ткани дорогие, любезнейший дон, – Песето Лопес меланхолично пожал плечами. – К тому же рассчитывайте потратить еще двадцать монет. Пятнадцать – на золотую цепь‑жазеран, и пять – на бритье бороды и завивку.
– Сволочи, – уходя от цирюльника, бурчал себе под нос Раничев. – И кто только придумал эту чертову моду?

Появление Ивана на постоялом дворе произвело фурор. Ну, положим, Мануэль и его слуги не очень‑то удивились – каждый день видали подобных франтов – а вот что касаемо Захария с Аникеем… Пока они не признали в зашедшем щеголе хозяина, смотрели так себе, просто подозрительно‑жалостливо, но когда узнали… Их челюсти отвисли к столу одновременно и так же одновременно вылезли на лоб глаза.
– Ну чего вылупились? – подбоченясь, довольно промолвил Иван. – Жакет мой не нравится? Между прочим, с перламутровыми пуговицами! Ладно, как поедите, давайте ко мне, получите инструкции на завтра.
– Чего получим? – после ухода Раничева тихо спросил Аникей.
– Не знаю, – так же тихо ответил Захарий. – Лишь бы не плетей токмо.
– Да не за что нам вроде плетей…
– Тю! У хорошего хозяина завсегда найдется за что. Ну пошли, что ли?

На следующий день, ближе к вечеру, Иван, разодетый в новый костюм, беспечно фланировал на площади возле церкви Санта‑Мария‑ла‑Бланка, искоса поглядывая на выходивших с вечерней молитвы дам в жутко приталенных платьях, с тюрбанами и пелеринами на головах. Завидев наконец одну из них – красивую черноглазую блондинку лет двадцати‑двадцати пяти в платье и пелерине зеленого шелка, Раничев поправил на голове небольшую замшевую шапочку с фазаньим пером и, не торопясь, но и не отставая, направился следом за нею. Окруженная толпой приживалок блондинка что‑то весело рассказывала, смеялась, как вдруг… вылетевший из‑за угла грязный чернявый мальчишка в мавританских шальварах и короткой, надетой на голое тело жилетке, ловко сорвал с груди женщины изящную золотую цепочку и, развернувшись, со всех ног бросился прочь.
– Ловите его, ловите! – заголосили в собравшейся вокруг блондинки толпе. – Держи вора!
– Вон он, туда побежал, гад!
Раничев, едва не разорвав узкие красно‑желтые панталоны, храбро бросился наперерез ворюге, тот обернулся, вытащив нож… Иван налетел на него коршуном, но тут же упал навзничь, прямо блондинке под ноги. Упал и картинно раскинул в стороны руки. Ворюга тем временем убежал…
– Это ваша вещь, прекрасная незнакомка? – закусив губу якобы от боли, Раничев протянул девушке отобранную от супостата цепочку.
– О, не знаю, как и благодарить…
Иван закатил глаза.
– Он ранен, ранен, – закричал кто‑то. – Какой храбрый и знатный сеньор!
– Несите его в госпиталь Святого Яго, – подумав, распорядилась блондинка, и, наклонившись к Ивану, чуть слышно шепнула: – Завтра с утра я навещу вас, мой друг.
Завтра… Раничев поморщился. Хотелось бы сегодня… хотя, понятно – дома, вероятно, дожидается муж. Но госпиталь… На фиг он нужен?!
– Прошу, доставьте меня на постоялый двор, – Иван назвал адрес и бросил на блондинку полный обворожительной нежности взгляд.

Она пришла, пришла уже утром, едва рассвело. Ведомая слугою, поднялась в покои Ивана.
– О друг мой! Я так переживала!
– Я тоже…
– Как странно вы говорите, дон…
– Дон Хуан Рамирес, – Раничев, привстав, поклонился. – Я каталонец.
– Ого, – удивилась дама. – Оказывается, я знаю каталонский!
– Это латынь, – не сдержал улыбки Иван. – Вы так прекрасны… Позвольте узнать имя?
– Амалия… А про вас не скажешь, что провинциал. Вы так прекрасно одеты, сразу видно, что настоящий гранд. Любая дама сочла бы за честь…
Раничев вдруг обнял левой рукой гостью за талию и крепко поцеловал в губы.
– Ваши слуги умеют держать языки за зубами? – шепотом осведомилась женщина.
– Обычно я отрезаю слишком болтливые языки.
– О дон Хуан… Расстегните мне платье…
Иван с видимым удовольствием исполнил требуемое, освободив гостью от верхней части одежды. Белое, тщательно оберегаемое от загара, тело, узкая талия, восхитительно упругая грудь, бедра… Сорвав юбку, Ранчиев отбросил ее в сторону и впился губами в грудь гости.
– О донья Амалия, – прошептал он.
– О дон…

Глава 7
Лето 1405 г. Ла‑Манча. Игрок

Сосед! От гнева холодея,
Услышал странный я рассказ:
Здесь будто бы, вблизи от нас,
Видали этого злодея.
Лопе де Вега
«Раба своего возлюбленного»

…Хуан!

Потом они встречались еще не раз, Иван форсировал события, лишь бы вызнать хоть что‑нибудь о доне Руи Клавихо, и старания его – не столь уж и неприятные – однажды были вознаграждены.
– Клавихо? – переспросила Амалия, когда речь зашла о кастильской знати. – О, это истинный кабальеро – богат, умен, знатен.
– Да, – Раничев улыбнулся. – Редкое сочетание качеств. Обычно у всех людей бывают и другие. Я, к примеру, тщеславен и люблю женщин…
– О, мой дон!
Иван, обняв, крепко поцеловал женщину в губы и продолжил с прежним упорством:
– Ты – слишком красива, кто любит деньги, кто – чужих жен, а кто‑то – ничем не оправданный риск. Думаю, и сеньор Клавихо вовсе не исключение, а?
– Ну да, – вздохнула Амалия. – Есть у него один порок – любит играть в кости.
– О, хорошее дело!
– Чего ж хорошего? Недавно проиграл все платья жены да еще и повозку!
– Ай‑ай‑ай! – Иван сокрушенно покачал головой. – Нельзя же до такой степени быть рабом привычки. Он что, у себя дома играет?
Амалия фыркнула:
– Нет, конечно. Есть у нас один притон на улице Оружейников… А что ты спрашиваешь? Неужели хочешь сходить?
– А почему бы и нет? – засмеялся Раничев. – Впрочем, я не слишком‑то увлекаюсь и никогда не проигрываю больше трех эскудо.
– Бог дал тебе разум! Помолись в благодарность в церкви Сант‑Яго!
– Все время молюсь, – Иван от души, по‑православному, перекрестился.
– Что это ты крестишься наоборот? – удивилась Амалия. Все ж таки она была приметливой и вовсе не глупой женщиной, да глупая и не смогла бы столь успешно обманывать мужа, знатного и богатого дона Педро Луиса Марию да Силва Родригеса.
– А, – Раничев замялся было, но тут же выкрутился. – А у нас в Каталонии все так крестятся.
– Вот! – поджала губы сеньора да Силва. – Я всегда догадывалась, что все каталонцы немного еретики. Мой дражайший супруг, дон Педро да Силва Родригес, рассказывал как‑то… Впрочем, ладно. Давай‑ка выпьем за моего мужа!
– За дона Педро? – Иван засмеялся. – Конечно, давай! Я смотрю, ты вовсе не собираешься его бросать.
– Что я – дура? – Амалия подняла бокал с душистым нектаром Валенсии. – Мой супруг – надежда и опора и мне, и моим детям. А то, что я иногда позволяю себе немного расслабиться… Грех, конечно. Но я ведь его регулярно замаливаю и постоянно жертвую крупные суммы на строительство собора, заложенного благочестивейшим королем Фернандо!
– Да, ты умная женщина, – согласился Иван. – И красивая. Так где, говоришь, находится игорный клуб… тьфу… притон?
– На улице Оружейников… Только посторонних туда не пускают. Хотя… – донья прищурила глаза. – Тебя, скорее всего, пустят – уж слишком ты стал известен в придворных кругах после того случая с цепочкой.
– Вот как? – Раничев был неприятно поражен. Известности ему не очень‑то хотелось. Впрочем, в данном случае она, кажется, могла сослужить добрую службу.
– А дон Руи? – наливая в бокалы вино, как бы между прочим спросил Иван. – Он часто бывает там?
– Часто, – без задней мысли кивнула Амалия, тем самым обнаруживая недурное знакомство с личной жизнью такого скрытного господина, как сеньор Клавихо. – Сегодня тоже собрался… – донья вздохнула. – Чувствую, не подарит он мне жемчужное ожерелье, как обещал…

* * *

После полудня Иван, разодетый, как истинный щеголь, небрежно повесив на руку плащ, фланировал по улице Оружейников, исподволь поглядывая по сторонам. Игровой клуб – так про себя он называл притон – принадлежал некоему Родриго Хименесу, человеку знатного, но обедневшего рода, некогда давшего Кастилии немало знаменитых воинов и ученых, в том числе – и одного епископа. Наверное, этот сеньор Хименес был неглупым человеком, поскольку использовал все, чтобы вернуть роду былое богатство. Раничев так и представил – вот, открываются широкие двери притона, а за ними – зал игровых автоматов, бильярдная, букмекерская контора, тотализатор, рулетка – в общем, все вместилище порока, столь полюбившегося в последнее время нищему российскому населению. Иван иногда задавался мыслью – почему? Почему играют и школьники, и работяги, и пенсионеры, и даже лица, относящие себя к интеллигенции? В любой самой поганой деревухе, где нет ни водопровода, ни канализации – и то посреди главной площади гордо возвышаются «столбики» одноруких бандитов, в любое время дня и ночи облепленных толпой желающих сорвать куш. В глазах у них уже рябит от этих дурацких ягодок, карт и прочего – и все равно играют, бросая в жадные рты «бандюг» последние пенсионные пятаки. А иногда – довольно редко – вдруг раздается вожделенный звон жетонов, и счастливчик, истекая слюной и провожаемый завистливыми взглядами, задрав штаны, вприпрыжку бежит за выигрышем, чтобы когда‑нибудь – очень, очень скоро – проиграться в пух и прах, а потом кричать что‑то типа – «пусть государство компенсирует обманутых вкладчиков МММ»! Во как! Может, государству еще и картежников компенсировать? За счет честных налогоплательщиков, а чего, денег в стране много, можно весь стабилизационный фонд пустить на компенсации, или, того лучше, поделить, раздербанить, дать каждому малую долю – пой, веселись, рванина! А видишь, вот тут, рядом, игровой столбик?! Ну, куда же ты смотришь? Неужели в сторону кредитного банка? А хочешь взять кредит под сорок процентов или прикупить акции общества гигантских растений? Тоже хорошее, азартное, дело, давай, рискуй, пробуй! Или все ж таки сходи к автомату, поиграй… А потом, спустив все деньги, сиди у разбитого корыта да вымаливай у государства новые подачки, которые ты, дурачина, тут же проиграешь снова. Замкнутый круг. Страшный, раскручиваемый все тем же государством, главная идеология которого – игра! Почему один непроходимо богат, а другой беден, как церковная мышь? Да потому что богатому – повезло! Играй, и повезет тебе, ты тоже станешь богатым, а на «поле чудес» в стране дураков заколосятся сверкающие золотые сольдо. Вот уж, поистине, общество равных возможностей, только играй. И голосуй, не умом, а тем, чем предлагают… Голосуй, а то проиграешь! Старушек да безмозглых мальцов только жалко, а остальных… Иван никак не мог понять – а как же им не стыдно пользоваться выигрышем? Одно дело, если эти деньги ты заработал, и за это, безусловно, можешь себя уважать – а тут? Откуда деньжата? Выиграл. Так, выпали случайные цифры, повезло. Повезло? А что, сам не способен заработать и рваной сотни? Дурак, лентяй, пьяница? Что ж, радуйся, живи на халяву. Только помни – любая халява когда‑нибудь кончится.

Ага! В притон игорного разврата наконец потянулась публика. Вот верхом на вороном коне подъехал молодой кабальеро, одетый примерно так же, как и Иван, следом за ним вылез из раззолоченного портшеза какой‑то важный старик в черном плаще, за ним – знатная дама в бархатной полумаске, за нею – еще…
Раничев решил больше не ждать и смело взялся за бронзовый молоточек, подвешенный к двери на изящной тонкой цепочке. И не украдут же, идолы! Наверное, все же следят слуги…
Постучал, дверь и открылась.
– Что угодно сеньору? – увидав блестящий наряд посетителя, изогнулся в угодливом поклоне слуга.
– В гости к дону Хименесу, – с усмешкой ответил Иван.
– Как прикажете доложить?
– Дон Хуан Рамирес из Барселоны.
– А! Мы все наслышаны о вашей смелости, дон. Прошу! – слуга посторонился, и Раничев вошел в просторный, отделанный мрамором, зал, освещаемый трепетным светом дорогих восковых свечей. Почти сразу от входа начиналась лестница, ведущая на второй этаж, куда Иван и проследовал, сбросив на руки слуге плащ.
Наверху оказалась целая анфилада комнат, оставленных в мавританском стиле – ковры, низкие диванчики, шелковые портьеры. С серебряными подносами в руках бесшумно сновали слуги, гости же, как заметил Иван, столпились в последней комнате, вернее сказать – в небольшой зале. Собравшиеся сидели на низеньких диванчиках, а кто и прямо на ворсистом ковре, в стаканчиках стучались кости.
– Пять! – с придыханием воскликнул кто‑то. – Четыре…. Девять. Девять!
Вновь стукнули костяшки.
– Три! – пополз разочарованный шепот.
Нервно дернулся метательный стакан…
– Шесть! Шесть! Ничья… Метайте еще! Эй, слуга, а ну‑ка принеси вина.
Странные люди, усмехнулся Иван. Если сами не могут справиться со своими страстями, так шли бы в церковь – там точно помогут.
– Ваш бросок, дон Руи!
Ага! Раничев вытянул шею, рассмотрев наконец того, кого так давно искал. Дон Руи де Гонсалес Клавихо – высокий и вальяжный господин с небольшой черной бородкой, одетый в черный с серебром камзол и узкие бархатные штаны‑шоссы, как раз метнул кости… и, кажется, удачно…
Слуга дона с поклоном сгреб выигрыш – целую кучу эскудо. Сеньор Клавихо встал и, кивком поблагодарив участников игры, отошел в угол, где у накрытого стола негромко переговаривались сделавшие перерыв игроки. Да, дон Руи играл, как истинный аристократ – не торопясь, со вкусом, и, похоже, был не из тех, кто в погоне за призрачной удачей проигрывает последние деньги. А вот и перстень! Раничев непроизвольно вздрогнул, увидев, как, отразив свет свечей, вспыхнул зеленым пламенем изумруд в золотой оправе – точно такой же, какой был и у Ивана. Подарок Тимура.
Иван тоже отошел к столу и задумчиво пригубил вина. Ну, вот он, сеньор Гонсалес Клавихо, а вот и перстень у него на пальце, осталось только изъять. Как? Притаиться на выходе за углом, метнуться стремительной тенью… Н‑да, маловато шансов скрыться в незнакомом городе, слуги камергера ведь не станут стоять, да и сам дон может оказаться ловок, этакий «Speedy Gonzales» – «Быстрый Гонсалес» – как назывался известный в конце пятидесятых рок‑н‑ролл в исполнении, кажется, Пэта Буна. Нет, можно, конечно, и на банальный гоп‑стоп пойти, ежели не придумается ничего лучшего – но и это вроде бы нехитрое дело требует определенной подготовки. Значит, не сегодня, значит, потом. Жаль, но, похоже, ничего не поделаешь. Однако не стоит пока уходить, посмотрим. Может, удастся поближе познакомиться с доном?
Иван от нечего делать стал присматриваться к игрокам, внимание его привлек один молодой человек, юноша лет шестнадцати – тоненький, ловкий и приятный с виду брюнет, чем‑то похожий на Аникея, только с этакой аристократической бледностью – одетый в короткую суконную куртку‑котту и разноцветные – левый красный, правый синий – чулки. Парень почти все время выигрывал! А если и проигрывал – то мало. И – как отметил Иван – никогда не играл больше трех раз подряд в одной и той же компании. Отдыхая, лишь пригублял вино и, учтиво поддерживая светскую беседу, явно бросал взгляды на компании игроков, просчитывая, к которой лучше примкнуть. Черные глаза парня явно не были подернуты гнусной пеленою азарта. Иван бы спросил, кто это, если бы не был предупрежден Амалией – подобные вопросы здесь считались бестактностью. Ага, вот юнец вновь начал играть… И снова выиграл, кто бы сомневался! Между прочим, шестой раз подряд – разумеется, в разных компаниях. По теории вероятностей, вряд ли такое могло быть. Тут одно из двух – либо парню жутко везло, либо… Либо тут другое: тонкий расчет, знание психологии, тренированная ловкость рук. Шулер! Раничев усмехнулся. Ну точно шулер! Ишь, как посматривает. Словно щука среди карасей. Ага, вот опять отошел…
Раничев вдруг усмехнулся и быстро направился к юноше.
– Отойдем на пару слов, – шепнул он, надеясь, что молодой человек понимает латынь. Впрочем, кастильское наречие отличалось не столь уж и многим.
Парень дернулся – явно дернулся! – оглянулся испуганно, правда, сразу же справился с собой, взглянул надменно:
– Зачем?
– Отойдем, – с угрозой повторил Иван. – Иначе это будет твое последнее посещение дома благородного дона Хименеса. А ведь освободил от излишка денег далеко не всех его гостей.
– Что?!
– Тихо… – Раничев незаметно наступил юнцу на руку. – Скандал тебе не будет на руку. Идем?
Пожав плечами, молодой шулер вышел в смежную комнату и остановился у портьеры.
– Я приезжий, – не дожидаясь вопросов, тихо сказал Иван. – И мне нужно от тебя только одно.
– Что же?
– Знаешь дона Клавихо?
Шулер кивнул.
– Сыграй с ним. Постарайся развести на перстень, тот, что с зеленым камнем.
– Это будет непросто.
– Я же сказал – постарайся. Перстень потом передашь мне. Сделаешь – и больше никогда меня не увидишь.
– Хорошо, – юнец кивнул и неспешно направился к игрокам. Остановил по пути усатого слугу с подносом, взял бокал вина. Молодец, умеет держать удар, не нервничает. Ага, вот подходит к Клавихо… о чем‑то заговорил… Дон кивнул, видимо, согласился… Сели играть!
Бросок! Бросок! Бросок! – Пять‑девять четыре – не самый плохой результат.
Теперь метнул юнец – проиграл два очка. Ясно – завлекает.
Снова полетели кости – ага! На этот раз молодой шулер выиграл. И еще раз выиграл. И еще… А вот распаленный Клавихо небрежно бросает на кон перстень! Тот самый… тускло сверкнул изумруд…
– Господин не хочет вина? – подойдя, поклонился усатый слуга.
– Что? Ах да… пожалуй…
Раничев взял бокал, машинально отпил…
Стены вдруг сделались круглыми, все вокруг расплылось, зашаталось, камзол сдавил грудь. Стало трудно дышать. Совсем как когда‑то Константин Кинчев воскликнув: «Воздуха!», Иван, закатив глаза, повалился на покрытый коврами пол.

Он очнулся на постоялом дворе, у себя в покоях. Вокруг в испуге суетились Аникей с Захарием, увидев, что хозяин пришел в себя, обрадовались, заулыбались. Захарий поднес к губам Ивана бокал:
– Испей‑ко, господине.
– А что это? – Раничев хотел было повернуть голову, да не смог – ужас, как жутко болела, прямо раскалывалась.
– Боярыня Амалия принесла, сказала, чтоб потчевали.
Ах, вот оно что! Выпив – ну и гадость же! – Иван прикрыл глаза, вспомнил. Игорный притон Хименеса, шулер юнец, Клавихо, перстень… Усатый слуга с бокалом. Да‑да, усатый! И с ним же о чем‑то говорил шулер. А парень оказался не промах! О Боже! Раничев застонал. Ну и дурак, дурачинище – ведь сам же все и испортил. Зачем надо было подбивать этого шулера? Побыстрей захотелось? Вот теперь получай – «побыстрей»! Где теперь искать перстень? Впрочем, паниковать нечего. Накосячил – надобно исправлять. Как там говорил сын турецко‑подданного? Не нужно хлестать себя ушами по щекам? Примерно так. Хлестать не нужно – думать нужно, соображать. Где перстень, в принципе, ясно – у шулера. А вот где шулер – другой вопрос. Ну да ничего, чай, не иголка, отыскать можно. Ох, и сволочуга же! Ладно, переговорить с Амалией, может, она чего знает?

Амалия кое‑что знала. Сначала, как водится, посетовала – ах, ах, как же вот так вот внезапно вдруг стало плохо? Ну бывает, особенно в подобных заведениях, одно слово – азарт. Вот и ударил в голову. Усатый слуга? Не знаю, есть ли такой у Хименеса. Да при чем тут слуга? Хорошо, спрошу… да‑да, и о юноше – тоже.
Усатый, конечно же, исчез, во избежание лишних расспросов – «бедняга Санчес уехал в Астурию навестить больную мать», как сказали слуги. Юный шулер – сеньор Мигуэль Ариста, впрочем, вряд ли это было его настоящее имя – тоже как в воду канул и пропустил уже несколько игр, а ведь дон Клавихо так надеялся отыграть свой перстень.
– Зря надеялся, – засмеялся Иван. – Парень‑то – шулер.
– Шулер? – Амалия закусила губу. – Знаешь, я почему‑то таки предполагала, слишком уж он часто выигрывал. Зато какой красавчик?! Душка!
– Дон Клавихо может помочь отыскать его?
– Отыскать? – донья вскинула глаза и понятливо засмеялась. – А, так он и тебя обыграл? Говорила ведь – не ходи. Ладно, подумаем, что тут можно сделать.

К счастью, думала сеньора да Силва недолго и, как оказалось, обошлась без помощи Клавихо.
– Слушай внимательно, Хуан, – подставив для поцелуя щеку, она уселась в резное кресло, недавно притащенное в покои Раничева по указанию сердобольного сеньора Мануэля ад‑Каради. – Мой муж, дон Педро, занимается поставками сукна, арбалетных стрел, щитов и прочей амуниции, много чего знает о военных действиях.
– Ну‑ну‑ну?
– Так вот, только лишь вчера он вернулся с гор Сьерра‑Невада. Один из вассалов короля, граф Ортега, собрал там свое войско.
– Понятно, – кивнул Иван. – Хотят совершить лихой рейд в Гранаду?
– Ну да, – подтвердила Амалия. – Показать, что в сердце каждого кастильца еще священная ненависть к маврам, а заодно пограбить, если получится. Должно получиться, войска у графа много, есть и наемники. Обещают аж до Малаги дойти.
– Флаг им в руки, – Раничев ухмыльнулся. – Не понимаю только, к чему ты мне все это рассказываешь?
– А ты не перебивай, – обиделась донья. – Слушай. Мой дражайший супруг сказал, что графские войска уже сделали успешную вылазку, до последней нитки ограбив несколько мавританских селений.
– Рад за них!
– Но, как и следовало ожидать, быстро потеряли все свои богатства, даже не спускаясь с гор.
– Каким же образом?
– Да как всегда! Маркитанты, веселые девицы, игроки…
– Игроки?!
– Да‑да, их там довольно много. И среди них – особо удачливый молодой юноша, красивый белокожий брюнет, представляющийся всем португальцем.
– Он! – Иван пристукнул кулаком по столу. – Тот самый.
– Теперь он твой тезка – Жоан. Так его и зовут – Жоан Португалец. Налей‑ка мне вина… Вот, достаточно… – Амалия поднесла бокал к губам и лукаво взглянула на Раничева. – Что‑то мне грудь давит… Ну‑ка, освободи платье.
Она повернулась спиной, и Иван быстро развязал ремешки, погладил, поцеловал обнаженную спину, ибо точно знал, чего сейчас хочет женщина…

* * *

Крутые склоны гор Сьерра‑Невада покрыты колючим кустарником, а чуть ниже – лесами. Сосна, местами дуб и почти повсюду желтоватый дрок с розмарином. Сухо кругом, солнце палит немилосердно, трава пожухла, даже одинокой овцы не увидишь. В лесу – где попрохладней – на пологом склоне были разбиты шатры: несколько богатых, с вышитыми шелком гербами, большая часть – простые, грубого полотна, попадались и шалаши из сосновых веток, и просто открытые лежбища, вовсе не спасающие от солнца.
Славное воинство графа Ортеги, развесив на солнце щиты и знамена, в ожидании вечерних развлечений предавалось послеобеденной сиесте. Шатер рыцаря Иоанна из далекой Полонии – именно так Раничев представился графу, справедливо рассудив, что среди всего воинского сброда вполне могут оказаться и каталонцы и даже французы с англичанами, не говоря уже о немцах. А так – поляк и поляк – кому какое дело? Главное, чтбы человек был достойный – хороший рубака и компанейский товарищ, с которым незазорно выпить бочку‑другую вина, недавно захваченного у мавров в лихом набеге. Уж там‑то Иван проявил себя – несся впереди всех верхом на белом коне, купленном на последние деньги, размахивал мечом, орал что‑то несусветное. Уж слава богу, теперь он не обязан был выглядеть куртуазным модником, а потому камзол с несусветно широкими плечами и узкими рукавами был сразу же по пути продан, а золотая цепь – обменена на малость поржавленную кольчугу и погнутый панцирь, денег хватило еще и на несуразно уродливый – зато считавшийся вполне надежным – шлем с забралом, называемый бацинет, и еще на пару кожаных панцирей и шлемов‑барбютов – вогнутых, без забрал – для Захария и Аникея. Так что и те выглядели, как заправские оруженосцы, бежали за хозяином рядом, потрясая пиками, а на привалах Аникей старательно протирал тряпочкой треугольный хозяйский щит с наскоро придуманным гербом – серебряной чашей на лазоревом поле – который за небольшую мзду намалевал богописец из Калатравы. В стычке рыцарь Иоанн – ту же переделанный всеми в Хуана, так что не пришлось и приноравливаться к относительно «новому» имени – действовал очень активно и даже практически в одиночку захватил целый обоз – правда, всего из трех телег, да и те оказались пустыми, но разве ж в том было дело? Продав возы и лошадей перекупщикам‑маркитантам, Раничев, как и полагалось, закатил пир на весь лагерь, чем сразу же вызвал к себе должное уважение и дружбу всех кабальерос. Вот, после вчерашней пьянки Иван и отдыхал теперь в шатре, сшитом из отбитого у мавров сукна рукодельцем Захарием. Вчера так и не удалось кинуть кости – не до того было, а вот сегодня Раничев очень надеялся увидеть, наконец, «Португальца Жоана».
Ближе к вечеру, когда нижний край солнца уже коснулся гор, и длинная тень пика Муласен упала на рыцарский лагерь, народ наконец‑таки зашевелился. Кто‑то громко требовал вина, где‑то в шатрах визжали непотребные девки, по всей поляне деловито забегали слуги, накрывая длинный, сколоченный из грубых досок стол.
– Эй, парень, – двое кабальерос из Астурии – гуляки и пройдохи – задержали за рукав Аникея. – Что, твой господин, доблестный рыцарь Чаши, уже проснулся?
Аникей, не очень‑то понимая вопрос, лишь покачал головой.
– Передай ему, что его друзья – дон Луис из Мадрида и дон Ромеро Ламанчский – жаждут увидеть такого храброго кабальеро за столом, полным вина и пищи.
– Вот здорово! – закричал из шатра Иван. – А игры там будут? А веселые девки?
– Будут и игры, и девки, – по‑латыни отозвался дон Луис. – Вставай же скорей, славный дон Хуан, солнце уже садится, так выпьем же первую чашу!
– Вот за это и выпьем, – несколько помятый и взъерошенный «дон Хуан» выбрался наконец из шатра наружу. – Оруженосец, где мой кубок?
Аникей испуганно заморгал, и Раничев повторил вопрос по‑русски.
– А, чашка‑то? – с облегчением выдохнул Аникей. – А я уж ее сполоснул, там, в ручье… Боюсь спросить…
– Спрашивай!
– А скоро ли сюда приедет король, господине?
– Король? – Иван громко расхохотался. – Боюсь, что никогда, друг мой! А что, тебе мало славного графа Ортеги?
– Но ведь граф Ортега все‑таки не король, а мы‑то ведь ехали к королю! А раз его нет, так надо убираться поскорее отсюда, пока не убили.
– Кто тебе сказал, что мы ехали к кастильскому королю? – Раничев удивленно посмотрел на парня.
Тот хлопнул ресницами и вдруг опустил голову:
– Да так, мне вот подумалось просто…
– Меньше думай, – хохотнул Иван. – Голова болеть не будет. Иди‑ка лучше, помоги на стол накрыть.
Аникей низко поклонился и убежал.
– Что выпытывал у тебя твой слуга? – поинтересовался дон Луис.
– Недоумевал, почему же на мавров не ринется сам король и все его вассалы?
– Хороший вопрос, – признался дон Ромеро. – И я над ним иногда размышляю.
– Так, говоришь, здесь будет сегодня игра, мыслитель? – улыбнулся Иван.
– А как же? – дон Ромеро – круглощекий кудрявый парень лет двадцати – азартно потер руки. – Уж сыграем сегодня в костяшки, опрокинем Португальца Жоана.
Раничев дернул бровью:
– Что, этот Португалец такой хороший игрок?
– Признаться, сам дьявол ему ворожит.
– Да, – подтвердил дон Луис – худой черноволосый юноша с узким несколько меланхоличным лицом, – Жоан обыграл уже многих.
– Что же вы даете ему выиграть? – усмехнулся Иван. – Какой‑то проходимец нагло обыгрывает достойнейших кабальеро, которые все это терпят!
– Говорят, он тоже знатного рода, – начал было Луис, но Раничев тут же перебил его, положив обоим рыцарям руки на плечи.
Оглянулся, подмигнул заговорщически:
– А что, если мы с вами немного потреплем этого чертова Португальца? Посмотрим, поможет ли ему дьявол?
– Но… это же не совсем благородно, дон Хуан! – испуганно округлив глаза, возразил Луис, однако его приятель, дон Ромеро, одобрительно ухмыльнулся.
– Я знаю точно, – заговорщически подмигнув обоим парням, зашептал Иван. – Португалец никакой не рыцарь, простолюдин!
– Простолюдин?!
– А с простолюдином какое может быть благородство?
– Ты умный человек, дон Хуан, – тряхнув кудрями, засмеялся дон Ромеро. – Не думал, что в далекой Полонии живут столь умные рыцари! Уж сегодня точно Португальцу не повезет, а, Луис?
– Ну да, – улыбнулся тот.
Вообще эти кастильские идальго были, как дети, ничего не стоило подбить их на любую ерунду – чего‑нибудь пообещать, взять «на слабо» или вот на благородство – что сейчас и проделывал Раничев, строго предупредив, чтобы парни не проболтались начет Португальца:
– Не одни мы тут такие умные.

Вечер свалился внезапно, только что было светло, и вот уже ночь, стемнело. Правда, темноту тут же разогнали костры, да и в небе ярко мерцали звезды. На поляне вовсю шла гулянка – пили, чертыхались, орали скабрезные песни. И, конечно, играли – в свете факелов, переворачиваясь на лету, блестели кости.
Раничев сразу же узнал молодого шулера – ну вот он, Жоан Португалец, правда, перстня при нем что‑то не видно, наверное, припрятал, или, быть может, загнал кому‑нибудь, обменял волшебный изумруд на звонкую монету? Что ж, спросим сегодня, спросим, уж на этот раз не сбежишь, красавчик! Иван вздрогнул вдруг, с удивлением углядев за плечами шулера того самого лохматого парня, что так интересовался содержимым чужих котомок. На лохматом был тот же самый засаленный колет, только еще более грязный, за поясом торчала рукоять кинжала. Играя, Португалец иногда оборачивался к лохматому, и тот еле заметно кивал – все, мол, спокойно, можно играть дальше. Э‑э, да, выходит, вы заодно, парни! Шулер обыгрывает простачков, а лохматый его прикрывает, наверняка и тот усатый слуга из дома Хименеса тоже где‑нибудь тут, рядом. Одна шайка! Вот ее‑то и потреплем сегодня. А здесь, за столом, игра, похоже, уже подходила к концу – юнец был опытным шулером и никогда не поддавался азарту, брал лишь часть, а не все.
Положив руку на меч, Раничев отошел в темноту, кивнув двум донам – Луису и Рамиро – пора, мол.
Те обрадовались, замахали руками – вот дурачье, осторожнее надо, не то еще привяжется кто‑нибудь. Зачем лишние люди?
Из лагеря вела лишь одна дорога, петлявшая лесом и дальше, кряжами Сьерра‑Невады. Никуда не свернешь, очень удобно для засады. Раничев с Захарием – Аникея решил не брать, все равно толку мало – и двое кабальерос со слугами, всего восемь человек, затаились за соснами, ждали. Вот сейчас из‑за деревьев покажутся пройдохи – шулер и остальные, уж сколько их там есть. Ну давайте же, идите…
– Дон Хуан, – приблизившись, шепнул Луис. – Мне кажется, позади нас, в лесу, кто‑то есть.
Раничев обернулся, увидев, как качнулись ветки, а в свете звезд блеснули наконечники копий. Кто может прятаться там, в ночи?
– Мавры! – тихо сказал Иван. – Пусть кто‑нибудь из слуг бежит в лагерь, поднимет тревогу… Мы же задержим врагов!
А мавры между тем уже почти вплотную приблизились к засаде и, ага, заметили наконец.
– Гяуры! – закричал кто‑то. – Вперед, воины Аллаха! Отомстим за поруганных жен!
– Аой! – вытащив из ножен меч, громко завопил Луис. Выскочив на дорогу – вот, дурень, все еще играл в благородство! – заорал во всю глотку девиз:
– Верность и честь! Верность и честь! Аой!
Пропела пущенная из лесу стрела, зло дрожа, впилась юному кабальеро в горло. Дон Луис захрипел, упал, обливаясь кровью… Раничев бросился к нему, дон Ромеро – тоже, и почти сразу же навалились мавры, завязалась сеча.
– Нате, получите, гады, – озлобленно махал мечом Иван. – За дона Луиса!
Позади него и рядом, плечом к плечу, стойко отбивались от врагов дон Ромеро, слуги, Захарий… Впрочем, нет… Пронзенный стрелами, он уже корчился на земле, словно еж.
Раничев закусил губу – ну кому‑то сейчас сильно не поздоровится, и, кажется, этот «кто‑то» – мавры! Ну, сволочи, нате! Сделав длинный выпад, Иван пронзил мечом одного из нападавших и сразу же бросился на других. Рядом не отставал от него дон Рамиро. Меч молодого ламанчца не знал пощады, а рука – устали, губы шептали:
– Верность и честь!
Вдали, на поляне, затрубил рог. Наконец‑то! Теперь уж рыцарей не возьмешь врасплох, да и вообще понятие внезапности нападения было в те времена весьма относительным. Раничева всегда умиляли дурацкие россказни о знаменитой Невской битве, дескать, дружина князя новгородского Александра напала внезапно, шведские рыцари спали… Ну да, как же. Если и спали, так не в пижамах, а – часто – в кольчугах, да и меч был у каждого под рукой, так что собраться рыцарю в бой – только подпоясаться. Так что насчет особой пользы внезапности уж помолчали бы… Как вот, к примеру, здесь – ну и что с того, что мавры внезапно появились из лесу? Обошли, спустились с гор – кабальерос просто‑напросто побросали чаши да схватили мечи – и‑и – пошла рубка, так что искры летели! Кастильским ребятам, как той распутной бабе – что мечом махать, что пьянствовать – лишь бы потеть, сиречь – получать удовольствие. А уж получать удовольствие от боя кастильцы умели, научились, за несколько‑то веков Реконкисты. Какая там, к черту, внезапность? Кастилец рождался с мечом. В недалеком будущем потомки этих ребят в клочья разнесут дряхлые индейские империи, которые потом почему‑то принято будет жалеть. А что этих кровососов жалеть‑то? Наверное, вся инквизиция в Латинской Америке вовсе не сожгла столок людей, сколько погибло на жертвенных пирамидах кровавых ацтекских божков!
– Верность и честь! – снова ухнул мечом молодой дон Рамиро, и Раничев невольно подхватил этот призыв:
– Верность и честь!
Мавританское нападение застопорилось, наткнувшись на острые мечи кабальерос, зря, ох зря кастильский монарх не повел сейчас этих ребят, не собрал их всех в кучу – от Гранады тогда бы вряд ли что осталось, нечего было бы громить через восемьдесят семь лет их католическим величествам, королям объединенной Испании Фердинанду и Изабелле.
– Верность и честь!
Вот мавры дрогнули, вот побежал один, а за ним – и все разом.
– Верность и честь, верность и…

Глава 8
Лето 1405 г. Гранада. Крокодилы

«…история отношений средневековых христиан к мусульманам представляет собой историю колебаний и оттенков».
Жак Ле Гофф
«Цивилизация средневекового запада»

…и честь!

Они сидели за длинным столом, вытащенным под старый каштан, дающий благодатную тень. Вообще здесь, в этой деревухе, затерянной в отрогах гор Лас‑Альпухаррас, практически не было деревьев, да и домов не густо – около десятка – в большинстве своем бедняцкие, крытые соломой, хижины, лишь в центре, за глинобитными заборами, вольготно расположилось три более‑менее приличных здания с плоскими крышами, галереями на вытых столбиках, тенистыми внутренними двориками – все, как и положено по канонам мавританского зодчества. Рядом с этими оазисами, почти впритык, виднелась мечеть с минаретом из красного кирпича, за нею, на склонах, паслась овечья отара.
Раничев тоскливо посмотрел на троих человек, восседавших за столом – как видно, больших деревенских начальников – старика в зеленой чалме с длинной седой бородкой, толстого пучеглазого толстяка с ханжеской улыбкой и маленькими бегающими глазками, и чрезвычайно худого мужчину лет сорока с острым горбатым носом и глубоко запавшими глазами.
– Ну? – вызверился на пленников горбоносый. – Кто из вас есть плотник, столяр, кузнец?
Раничев усмехнулся – сказаться, что ли, плотником? Ну да, похож он на плотника, как же – в рыцарском камзоле с ржавыми потеками от доспехов, с пустыми ножнами – меч, естественно, отобрали.
Ну, это ж надо было так глупо попасться?! Вот уж поистине, коли Бог захочет наказать, так уж прежде отнимет разум. И чего, спрашивается, полез к тому вязу? Любопытно стало? Так про любопытную Варвару еще не нами сказано. Да и мавры – следует отдать им должное – оказались куда как хитрее, нежели про них думали. Ловко устроили засаду на случай погони, или на случай таких вот дураков, как Раничев или тот лохматый тип, за которым он погнался. Да‑да, именно лохматый всему виной, вот он, гад, стоит теперь рядом, хмурится. Хмурься, хмурься, хитрая рожа, чего уж теперь‑то…
Иван увидел Лохматого сразу, как только вернулся от свежих могил в лагерь. Они шли вдвоем с доном Ромеро, позади тащились слуги. Губы Ивана шептали слова молитвы, православной молитвы, на старославянском, а не на латыни, как шептал молодой идальго. Ведь погибший Захарий все ж таки был русичем. А дон Луис – добрым католиком, и пусть теперь скалистая земля Сьерра‑Невады будет им пухом. Ага… вот именно в этот момент, едва из‑за деревьев показались шатры… или самую малость позже… Иван и увидел Лохматого бандюгана. Тот как‑то бочком пробирался в лес, один, без юного шулера Жоана.
Сразу приняв решение, Раничев обернулся к Аникею, наказав:
– Вызнай про Португальца!
И, кивнув дону Ромеро – я сейчас! – мигом скрылся в лесу, пригибаясь под густыми сосновыми лапами. Одуряющее пахло хвоей, розмарином и еще чем‑то таким, лесным, ягодным, терпким, что напомнило Ивану его походно‑туристскую юность. Подняв голову, он присмотрелся – ага, Лохматый не пер по лесу напролом, а выбрался на какую‑то тропку. Раничев, естественно, – за ним. Осторожно, пригинаясь и прячась, едва только преследуемый останавливался. За ним Иван и смотрел, нет чтобы оглянуться по сторонам, глядишь, и приметил бы и затаившиеся в низинке фигуры в пестрых тюрбанах, и блеск солнечных лучей на изгибах сабель.
Ничего этого не увидел Раничев, слишком уж занят был Лохматым. А тот, немного пройдя по тропе, выбрался на небольшую полянку, на краю которой рос раскидистый вяз. Оглянувшись – Иван укрылся за соснами – бандит подтянулся, ухватившись за корявую ветвь, и, вытащив нож, поддел им кусок коры, обнажая дупло. Тайный схрон! – сражу догадался Раничев. Интересно, что там?
Между тем Лохматый удовлетворенно кивнул и, тщательно закрыв дупло корою, отряхнул руки, сплюнул и… быстро пошел обратно, прямо на Ивана, едва успевшего откатиться в низинку. Прямо в лапы сидящим в засаде маврам! Уж, конечно, они взяли и Лохматого, как тот не отбивался – никуда не делся, голубчик. Стой вот теперь, думай.

Раничев усмехнулся, глядя, как из толпы пленников вышли несколько человек… потом еще… да почти все – по виду подмастерья или крестьяне.
– Вы будете работать! – на кастильском наречии обратился к ним горбоносый и льстиво посмотрел на старика. – Верно, почтеннейший Наиб‑хаджи?
Старик, нехорошо ухмыляясь, кивнул и, жестом велев воинам увести пленных, пристально посмотрел на Ивана. Раничев скосил глаза на Лохматого – интересно, что же он‑то не прикинулся крестьянином? Легче бы было сбежать.
– А вы, кастильские собаки, – осклабился Наиб‑хаджи. – Завтра будете казнены! Ты уже послал за палачом, уважаемый Ирадж? – он оглянулся на горбоносого, и тот важно кивнул. – Еще вчера! Как предчувствовал, что захватим пленников.
– Да, Аллах сегодня был милостив к правоверным воинам, – умильно сложив руки, улыбнулся толстяк, и горбоносый Ирадж кивнул:
– Кому, как не тебе, почтеннейший домулло Ишан, ведать волю Всевышнего?
– То так, – домулло кивнул и перевел взгляд на старика хаджи. – Куда велишь их поместить, о светоч мудрости и кладезь законов?
– Ко мне в сарай, – махнул рукою Наиб‑хаджи. – Пусть пока там посидят, в цепях и под надежной охраной. А мы пока подумаем, как их казнить.
– Может быть, отрубить головы и водрузить их на пике на страх врагам правоверных? – нетерпеливо предложил домулло Ишан.
– Нет, – гулко засмеялся старик. – Лучше содрать с них с живых кожу. Пусть неверные собаки помучаются, так, уважаемый староста Ирадж?
– Так, почтеннейший кади.
Естественно, вся беседа происходило по‑арабски. Язык этот Раничев когда‑то неплохо знал, правда, малость подзабыл за прошедшие годы, тем не менее смысл разговора был ему ясен. Эти гады – деревенский староста, мулла и судья‑кади – решили их показательно казнить, и очень жестоко казнить – вот это было пока как‑то не очень понятно – почему? Гранадские мавры вовсе не были ж такими кровожадными злодеями. Тогда зачем так извращаться с придумыванием казни пострашнее?
Иван внимательно оглядел собравшихся на площади людей – воинов и крестьян, по виду деревенских жителей. Многие их них смотрели на «президиум» с плохо скрываемым страхом. Вообще страх здесь, казалось, витал в воздухе, ощутимо сгибая спины.
– Уведите неверных, – кади махнул воинам – молодым деревенским парням с короткими копьями. – И смотрите, зорко охраняйте их. Завтра, как вы знаете, у нас праздник.
Воины – здоровяк с пухлогубым простодушным лицом и юноша с сияющими глазами – нетерпеливо подтолкнули копьями пленников.
– Э, постой‑ка, Имат, – поманил здоровяка горбоносый. – Ты помнишь, что еще не совсем отработал долг?
– Но я ведь работал на тебя целых три дня, почтеннейший! – останавливаясь, обернулся парень.
– Мало, Имат, мало… Завтра с утра придешь на мое поле.
– Но ведь завтра праздник…
– Придешь, – горбоносый осклабился. – Наш почтеннейший мулла разрешает тебе работать и в праздник.
Пучеглазый важно кивнул.
– Тьфу, – уводя пленников, чертыхнулся Имат. – Вот сквалыга! Сколько можно на него работать? И ведь нигде не найдешь правды, верно, Халид?
– Да, – отозвался напарник, ресницы у него были пушистые, как у девчонки.
– А еще, – сворачивая на задний двор, Имат оглянулся по сторонам. – Знаешь, кого кади хочет завтра взять в свой гарем?
– Кого же?
– Красавицу Юлнуз!
– Кого? – Халид вдруг как‑то сразу сник и стал словно меньше ростом. – Не может быть… нет, не может.
– Может, друже! Об этом мне вчера сказал молодой Музаффар, слуга кади, да ты его знаешь.
– Знаю… Но чтоб Юлнуз… Нет, не верю!

Запихнув пленных в сарай – не убежишь, надежный, стражи захлопнули дверь и принялись о чем‑то шептаться, видно, обсуждали свои грустные дела.
– Так‑так, – потер руки Иван. – Очень это все интересно.
– Что тебе интересно? – подал голос Лохматый, он, видно, так и не узнал в Раничеве человека из постоялого двора, которого когда‑то пытался обворовать. Да и немудрено – тогда Иван был с бородой, а теперь – бритый и с пышной завитой шевелюрой.
– Интересно, чего ж это ты не прикинулся крестьянином? – прямо спросил Раничев.
– А что толку прикидываться? – усмехнулся Лохматый. – Они ж меня давно знают!
– А, так ты и здесь успел наследить? – догадался Иван. – Силен парень.
Бандит дернулся:
– Что значит – «наследить»? Черт! Почему мы говорим на латыни?
– Потому что я рыцарь Иоанн из Полонии, плохо знаю кастильский.
– Иоанн? – поднял глаза Лохматый. – Хуан стало быть… Меня Ансельмом кличут, Ансельм Лошадник – слыхал?
– Так ты конокрад?! – Раничев встрепенулся. – Так это из‑за тебя нас собираются казнить, а не потребовать выкуп!
– Не обольщайся, любезнейший сеньор, речь поначалу шла лишь о тебе! Им нужен для казни знатный кастильский рыцарь.
– Но я не кастилец!
– А какая разница? Все равно хорошо видно, что рыцарь.
– Ладно, хватит спорить, – махнул рукой Иван. – Надо думать, как побыстрее выбираться отсюда. Что‑то мне здесь не очень‑то нравится.
– Мне тоже не нравится, – хохотнул Ансельм. – Только, боюсь, все эти цепи нам будут слишком мешать, даже если мы разберем стены и крышу, сделаем подкоп – уж не знаю, что еще. Отсюда не убежишь, Хуан, я уже как‑то пробовал.
– И как же тогда выбрался?
– Меня продали на рудники… По пути и сбежал – повезло. Этот кирпич не проломишь и ударом копья, а пол – сам смотри – скала, камень!
– Да, остается одна дверь…
– Дубовая.
– Или крыша.
– Из толстых буковых досок. Да не убежать, я ведь пытался.
– Умеешь ты поддержать людей!
Раничев пристально посмотрел в полутьму – свет в сарай попадал лишь сквозь отверстия от выпавших в досках сучков.
– Раз уж ты тут кое‑кого знаешь, – усмехнулся Иван, – тогда поясни – кто есть кто. Может, чего и придумаем?
Ансельм пожал плечами:
– Пожалуйста!
Как предполагал Раничев, ситуация в деревне оказалась до боли знакомой и вполне типичной. Три кулака‑мироеда – судья, мулла и староста – вместе с немногочисленными подкулачниками удерживали под собой всю деревню, наживаясь на всех нуждах односельчан и откровенно их эксплуатируя. Те, как и везде и всегда – и пикнуть не смели против, ну разве что тайком, в разговоре с близкими друзьями. Для упрочения и поддержания своего положения троица использовала древние как мир, но от того не менее действенные методы – поддержку центральных властей, монополию на информацию и террор. Все несогласные таким положением дел обычно скоро таинственно исчезали – в чем, естественно, кади и присные с помпой обвиняли пробравшихся из‑за гор неверных. Хотя, конечно, многие обо всем догадывались, но не смели и пикнуть.
– Понятно, – внимательно выслушав конокрада, кивнул Иван. – Мы не сделали скандала – нам вождя недоставало…
– Это ты по‑каковски?
– Я ж из Полонии. Настоящих буйных мало, вот и нету вожаков. Что ж, уважаемый ценитель лошадей, придется воспитать этих самых буйных. Почва для этого есть – нет времени, что гораздо хуже. Ну ничего, начнем работать – не сидеть же здесь сиднями в ожидании, покуда с нас снимут шкуры. Я почему‑то очень этого не хочу!
– А я, можно подумать, хочу? – мрачно расхохотался Ансельм. – Говори, что делать‑то?
– Пока молчи и мне не мешай. А я посочиняю песни.
– Что‑что?
– Песни, – Раничев невозмутимо потянулся, звякнув цепями. – Где вы изучали латынь, любезнейший гиппофилус?
– В Саламанке.
– Ого! Что ж ушли?
– Выперли за кражу, – неохотно признался Ансельм. – Спер у профессора мантию – очень уж хотелось перед девчонками покрасоваться. Ух и дело же было!
– Да‑а, друг мой, – покачал головою Иван. – Нельзя так с профессорами!
Конокрад хохотнул:
– А с кем можно?
– Тоже верно, – согласился Иван. – Арабский, я смотрю, ты знаешь.
– Так, кое‑что…
– Тогда вот что, подбери‑ка рифму к словам поле, работа, девушка.
– Рифму? – Ансельм пожал плечами. – Поле – горе, работа – забота, девушка – лошадь.
– А неплохо! – одобрил Иван. – Да ты настоящий поэт, друг мой. Вообще мне нравится. Особенно – девушка – лошадь. Это ж какой же страшилой нужно быть?
– Не бывает некрасивых женщин!
– Браво, достойнейший кабальеро! Бывает мало вина. Ну да ладно, подкину‑ка я тебе еще несколько строчек, сочиняй…
– Сочинить нетрудно. К чему только все это?
– Песни петь будем. Душевные такие, как раз для нашей ситуации, типа – «сижу за решеткой в темнице сырой»… Ну‑ка, глянь в дырочку, где наш юный страж?
Ансельм подобрался к двери:
– Сидит на тополе.
– Как, на вершине, что ли?
– Да нет. На бревне.
Откуда‑то издали раздался гнусавый призыв муэдзина. Страж – здоровяк Имат – живо расстелил заранее принесенный молитвенный коврик и принялся творить вечерний намаз.
– Ла илаху Алла‑а‑а…
Мустафа‑а‑а‑а Ибраги‑и‑им – хотел было напеть Раничев знаменитую вещь группы «Куин» с диска «Джаз», но постеснялся. Как истинно толерантный гражданин, он все ж таки уважал чужие религиозные чувства. Посидел, дождался, когда Имат, скатав коврик, вовь усядется на бревно, и только тогда начал, затянул, набирая силу, на мотив какого‑то длинного тягучего блюза:

У дороги за деревней есть большое‑большое поле‑е‑е!

Пел по‑арабски, не вполне правильно, да зато душевно.

На поле машет мотыгой парень,
И день и ночь, и день и ночь,
Умножает богатства судьи неправедного,
Вместо того, чтобы дать ему по башке мотыго‑о‑ой…

Спев пару куплетов, Иван закончил и ткнул припавшего глазом к дырке напарника в спину:
– Ну как?
– Слушает, – обернулся тот. – И очень даже внимательно. Ого! Кажется, кто‑то идет.
Уже стемнело, и кто там пришел на смену Имату, Халид ли иль кто другой, было не видно, зато вполне хорошо слышно.
– А, это ты, Музаффар! – послышался приглушенный голос здоровяка. – А я думал – Халид.
– Он придет позже.
– Что‑то ты грустен, Музаффар.
– А с чего веселиться? Староста Ирадж велел завтра ночью прислать ему в дом моего младшего брата Али.
– Так пришли.
– Ты же знаешь, что болтают про Ираджа! Боюсь, как бы не случилось чего – Али не из терпеливых.
– Тогда не посылай его никуда, утром отправь на дальнее пастбище…
– На всю жизнь не спрячешь. Эх, скорей бы прибрал шайтан этого Ираджа, вместе с его дружками, кади и муллой.
– Многие бы хотели того, Музаффар… Э, кажется, кто‑то идет! Это ты, Халид?
– Я… Я убью этого проклятого судью!
– Юлнуз?
– Не спрашивай…
Послышались прощания, советы не падать духом, затем все стихло, осталось лишь тяжелое дыханье Халида.
– Эй, парень! – крикнул через дверь Раничев. – Халид!
– Кто? Кто здесь?
– Я.
– Кто ты?
– Друг Антона Семеновича Шпака! – разозлился Иван. – Хочешь выручить свою Юлдуз?
– А, это ты, гяур! Шайтан говорит твоими устами.
– Да ладно! Так хочешь? Заодно поможешь своим односельчанам.
– Ты хочешь моей смерти, гяур!
– Напрасно ты так. Коль боишься, что обману, позови друзей – Музаффара, Имата, Али… Они могут понадобиться.
– Откуда ты их знаешь?
– От верблюда. Да, нужен еще кузнец. Надеюсь, он не лучший друг судьи?
– Он судью ненавидит. Но ты, проклятый…
– Ну хватит ругаться, юноша. Это невежливо в конце‑то концов. В общем, слушай. Судья, мулла и староста уже давно всем надоели и даже ты, Халид, наверное, не раз думал, как здорово было бы в деревне без них!
– Ты – сам шайтан!
– Я не волшебник, я только учусь. Но не перебивай. Многие, наверное, хотели бы просто‑напросто убить всю эту гнусную троицу, однако опасаются властей, ведь тогда жителям деревни не поздоровится. А вот что было бы, если бы вдруг они исчезли куда‑нибудь?

Халид внимательно выслушал весь план и, сбегав за Иматом и Музаффаром, отодвинул засов.
– Ну наконец‑то, – шумно выдохнул Раничев. – Идемте же скорей к кузнецу. Надеюсь, он обо всем знает.
– Али побежал сообщить ему.
Стараясь не очень греметь цепями, пленники в сопровождении достойнейших представителей сознательной мавританской молодежи двинулись на окраину деревни, к кузнице. Пели цикады, иссушенная солнцем земля исходила жаром, словно исполинская сковородка, узкий серп луны завис над мечетью, едва не задевая кирпичную башню минарета.
Кузнец Саид – чернобородый и мускулистый – уже разжег огонь и мигом расклепал цепи.
– Вот уж никогда бы не думал, что буду помогать неверным! – он удивленно покачал головой.
Раничев усмехнулся:
– Ты прежде всего помогаешь своей деревне, кузнец! Долго еще она будет стонать под этим гнусными гадами?
– Верно сказал, хоть и гяур, – кивнул Саид. – Постой‑ка! Ты говоришь, как магрибинец.
– Я там прожил несколько лет, – признался Иван. – Но не в этом дело. Поспешим‑ка… Готовы ли лошади?
– Давно.
– Тогда где ваш Али?
– Я здесь, гяур, – звонко отозвался вынырнувший из‑за наковальни подросток, светловолосый, тоненький, с веселыми живыми глазами.
– Зови меня просто – дон Хуан, – посоветовал Раничев. – Гяур – слово ругательное, прошу его ко мне не применять. В конец концов, это не столько вы мне, сколько я вам помогаю. Понял, чудо?
– Понял, гя… дон Хуан.
– Тогда пусть Музаффар проводит моего товарища к лошадям… Ждите за домом муллы, к нему мы наведаемся последнему. Вы же все, – Иван обвел взглядом остальных, – шагайте пока за мной, да только смотрите мне, тихо. Знаю я вас, подростков – соберетесь втроем, а шуму, как от целой армии. Что вылупился, Али? Этим я уже все сказал, тебе же по пути объясню, что делать.

Староста Ирадж проживал в двухэтажном доме с башенками и внутренним двориком, в котором сейчас и предавался расслабляющей неге в обществе красивых юношей‑рабов, недавно купленных на рынке в Малаге. Для того чтобы купить их, уж пришлось поднажать на односельчан, взыскать все недоимки – ух и потели же они, сволочи, ничего, потерпят, а буде вздумают роптать, так живо рты прищемить можно!
Отражаясь в небольшом бассейне, полном мутной воды – прозрачная, так ведь и не хотела собираться, ну разве только в дождь – горели светильники, укрепленные на высоких позолоченных треножниках. Сам хозяин, в желтом шелковом халате, распахнутом на тощей груди, лежал на невысокой софе, расставив босые ноги – юные рабы чесали ему пятки. На ложе, под правой рукой Ираджа, лежала увесистая плеть, из тех, какими погоняют волов. Прикрыв глаза, староста поглаживал костяную рукоять плети ладонью, губы его кривились в зловещей ухмылке, и невольники уже давно опасливо поглядывали на своего господина. Ходили упорные слухи, что рабы у него долго не заживались.
Скрипнув, распахнулась дверь в доме, и староста недовольно приоткрыл левый глаз:
– Что такое?
К нему подбежала служанка, старая, согбенная, закутанная в темное покрывало, поклонившись, прошептала что‑то на ухо.
– А? – радостно встрепенулся Ирадж. – Юноша по имени Али явился по моему зову? Так веди же его скорее сюда, старая. Вы же, – он посмотрел на рабов, – подите покуда прочь, понадобитесь – позову. Да, и принесите щербет. Вах, Али, вах, вах!
Староста вскочил с ложа, надел на ноги старые разношенные туфли без задников с загнутыми кверху носами, затем уселся, приняв задумчивый вид.
Во двор вошел Али, поклонился:
– Звали, господин Ирадж?
– Звал, звал, – ласково улыбнулся староста. – Проходи, садись, вот прохладный щербет, угощайся. А может, хочешь выкупаться?
– Я бы с удовольствием, о, добрейший господин Ирадж, – мальчишка осклабился в улыбке. – Только вот стесняюсь слуг, тех, что в доме… Отправить бы их куда‑нибудь, а? А то ведь поползут разные слухи.
– О услада моих очей! – Ирадж погладил мальчика по руке, приобнял. – Чувствую, как сладостно бьется твое сердце… Снимай же скорей одежду….
– Сначала слуги!
– Ах да… Зухра! Зухра!
Из дома шустро выбежала служанка.
– Пусть все мои слуги немедленно отправляются на старое пастбище, помогут пастухам поискать отбившихся от стада овец.
– Так ведь темно, господин!
– Ничего, пусть возьмут факелы.
Служанка молча поклонилась и скрылась в доме… Послышались шум голосов, крики… и тут же все стихло.
– Ну вот видишь, мой дорогой? – из гнилозубого рта старосты потекла слюна. – Иди же ко мне! Ближе, ближе…
Али снял пояс:
– Закрой на миг лишь глаза, мой господин.
– О сладострастник…
– И не подглядывай.
– Что ты, что ты… И не думаю даже. А?
Ирадж вдруг почувствовал, что схватившая его за грудки рука вовсе не похожа на слабые руки мальчика. Староста открыл глаза и в ужасе отпрянул, увидев перед собой высокую сумрачную фигуру в черном плаще и с саблей:
– На колени, червь! – грозно возопил неведомый гость. А второй в это время ловко скрутил за спиною руки сладострастного старосты. Испуганно моргая глазами, тот завертел головой.
– Ищешь своего мальчишку? – гнусным голосом осведомился незнакомец. – Он там, в бассейне… на дне! Ха‑ха‑ха! Хочешь присоединиться к нему? Сейчас…
Ранчиев – ну конечно же, это был он в просторной накидке кузнеца Саида – зловеще взмахнул саблей.
– О, пощади! – бросился на колени Ирадж.
– Встань, нечестивец! Встань и иди с нами. И тогда, быть может, тебе будет дарована жизнь.
Иван и здоровяк Имат, с лицом, замотанным черной повязкой, вывели испуганного старосту из дому и, быстро проводив к околице, поручили заботам Ансельма. Следующим был судья.
Он уже спал, но один из слуг – приятель Халида – отворил дверь. Будить старика не стали, просто сунули в рот кляп да накинули на голову мешок, так же поступили и с муллой – правда, с тем пришлось повозиться – уж слишком толст оказался, еле дотащили.
– Ну все, – Раничев пересчитал пленников. – Значит, как луна окажется во‑он над той скалою, так и кричите. Не раньше.
– Сделаем, дон Хуан.
– Тогда прощайте!
– Пусть Аллах продлит твои годы… И твои, конокрад Ансельм, ты ведь тоже помог нам.
– О, надо же, вспомнили, – ловко вскакивая в седло, усмехнулся Ансельм‑Лошадник. – Пока, ребята!
Под копытами коней застучала сухая, изможденная солнцем и ветром, земля. Задул в лицо горячий ночной ветер. Раничев на скаку обернулся – на деревенской площади, залитой светом звезд и луны, у мечети стояли пятеро – Халид, Имат, Музаффар с Али и кузнец Саид. Смотрели вслед быстро удалявшейся процессии и махали руками. Иван тоже помахал, едва не вылетев из седла – дорожка была та еще, да и темно – ночь. Хорошо, что Ансельм‑Лошадник знал все здешние тропы.
Они отъехали уже порядком, миновав по узкому карнизу почти отвесную пропасть, как наконец услыхали несущиеся от деревни крики.
– Гяура, гяуры! – высоким голосом что есть мочи вопил Али, ему вторили Халид с Музаффаром, а Имат с кузнецом Саидом, создавая панику, бестолково носились туда‑сюда, быстро собрав вокруг себя ничего не понимающую толпу односельчан.
– Что, что случилось?
– Гяуры! Освободили своих, выкрали муллу, хорошо, староста с кади – храбрейшие мужи – уже преследуют их со своими верными слугами.

– А хорошая, верно, суматоха у них поднялась? – придерживая коня, хохотнул Иван. – Прикольные хлопцы.
– Какие? Кто?!
– Это я по‑польски… Вообще и мы недурны – и сами спаслись, и спасли целую деревню от этих вот крокодилов.
– Как ты их назвал? – обернулся едущий впереди Ансельм.
– Крокодилы.
– Х‑ха! В самую…

Глава 9
Лето 1405 г. Сьерра‑Невада – Кадис. Ансельм Лошадник

Нигде таких законов нету,
Чтоб тот, кто хочет зла другим,
Сам оставался невредим
И не был привлечен к ответу.
Лопе де Вега
«Чудеса пренебрежения»

…точку!
Раничев расхохотался и подхлестнул коня.

От «крокодилов» избавились в лагере славных кабальеров графа Ортеги. О, какой фурор там произвело триумфальное появление «дона Хуана»! Они лично вел под уздцы лошадей с пленными маврами, Ансельм Лошадник предпочитал держаться позади. Он же и договорился с маркитантами о продаже пленников, получив недурные деньги. Хотя, конечно, можно было бы и больше, но для этого пришлось бы лично выходить на банду торговцев людьми из Калатравы, а ни Раничев, ни Ансельм не хотели терять времени. Раничев – понятно почему, да и у Ансельма были какие‑то свои планы.
Сильнее всего обрадовался возвращению своего господина Аникей – прямо чуть не бросился с поцелуями, все кланялся да причитал:
– Господи, Господи, радость‑то какая!
Парень давно уже носил местное платье – узкие штаны и надевавшуюся через голову шерстяную крестьянскую тунику, подпоясанную кожаным, с металлическими бляшками, поясом, за которым воинственно топорщился кинжал. Только сапоги зачем‑то оставил свои – красные, узконосые, щегольские – и не жарко же было!
– Эй, дон Хуан! – Раничев оглянулся – его знакомец, молодой дон Ромеро, уже тащил к шатру большой кувшин.
– Выпьем, – подойдя ближе, предложил кабальеро. – Помянем дона Луиса и твоего слугу.
– Вообще – всех павших, – кивнул Иван и, обернувшись к слуге, прошептал: – Найдешь Ансельма… ну, того, Лохматого… Глаз с него не спускай!
Аникей молча поклонился и скрылся за кустами.
Раничев и дон Ромеро выпили, заговорили – кабальеро с интересом расспрашивал о том, как Ивану удалось перехитрить мавров, заразительно смеялся, чем привлек внимание еще нескольких идальго, живо сгруппировавшихся вокруг рассказчика.
– Э‑э, – смеялись рыцари. – Как ты их, дон Хуан!
– Что‑то грустно нынче здесь у вас, – закончив рассказ, посетовал Раничев. – И людей вроде бы мало стало, и в кости никто не играет. Что, Португалец не появлялся?
– Не появлялся, – отозвался молодой кабальеро в погнутом панцире и берете с петушиными перьями. – Видно, струсил с нами играть.
– Да и что ему тут делать? – усмехнулся дон Ромеро. – Не сегодня‑завтра кампания закончится.
– Что? – удивился Иван. – Уже победили всех мавров?
– Не в том дело, – молодой идальго покривился. – Видишь ли, наш король Энрике договорился с гранадским эмиром о перемирии, а всех рыцарей графа Ортеги позвал на пир, в Толедо! Некоторые уже уехали, да и мы скоро двинем. Радуйся, дон Хуан, скоро будешь пировать с его величеством корлем Кастилии, Астурии и Леона.
– А также – Андалузии и Эстремадуры, – дополнил кто‑то. – Эх, и знатный же будет пир! А потом – охота!
– Слава королю Энрике!
– Слава!
– Что ж, – тихо пробормотал Раничев. – Увидеться с королем, наверное, здорово и полезно, да только есть еще другие дела. Более важные.
В теплой компании кабальерос Иван просидели‑таки до вечера, неспешно попивая вино и слушая хвастливые россказни идальго. Сверкая сапогами, несколько раз прибегал Аникей – кратко докладывал об Ансельме. Тот шептался о чем‑то с маркитантами, тоже готовившимися к отъезду.
– О чем шептался, не вызнал? – Раничев обернулся к слуге.
– Да все о каких‑то лошадях…
– О лошадях? – удивился Иван. – Мы же, кажется, своих уже пристроили. Ну иди, следи дальше. Ежели что…
– Понял, господине, – Аникей умчался.
Раничев продолжал пировать, слабенькое вино совсем не брало его – вот если б водка! – а юные кабальерос уже изрядно поднабрались, кто‑то, отвалившись, спал, кто тупо смеялся, кто пытался запеть песню, а кое‑кто и хватал друг друга за грудки. Иван, не церемонясь, успокоил нахалов – его здесь побаивались и уважали – и посмотрел в темнеющее небо. Что‑то Аникей долго не показывался.
Раничев поднялся на ноги – а вино‑то оказалось коварным, шатало – осмотрелся, прислушался. За кустами, у маркитантов, слышался приглушенный говор, изредка прерываемый конским ржанием. Иван направился туда – торговцы как раз подтаскивали к лошадям тюки – чтобы не возиться лишний раз утром.
Раничев подошел к ним:
– Эй, парни, Аникея, слуги моего, не видали?
– Анни Красные сапоги? Как же, крутился тут с утра. Куда делся? А Бог его знает…
– А Ансельм Лошадник? Он где?
– Был здесь. С утра собирался с нами в город.
– А один не мог уехать?
– Ночью‑то? Вряд ли. Да и ни к чему ему – уж больно хотел встретиться с нашим друзьями из Калатравы.
Торговцы засмеялись.
– Странно, – отойдя, пожал плечами Иван. – И где ж их обоих носит?
Он вышел на тропинку, ту самую, по которой когда‑то пробирался вслед за Ансельмом, и, сделав несколько шагов, нос к носу столкнулся с вылетевшим из‑за кустов Аникеем.
– О господине! Лохматый зачем‑то ходил на поляну, на ту, где такой раскидистый вяз. Я за ним не пошел – он часто оглядывался – дожидался в лесочке.
– Так Лошадник никуда не пошел дальше?
– Нет. Уже возвращается обратно, потому я и бегу. Злой.
– С чего это ты злой?
– Не я – Лохматый.
Из‑за кустов и впрямь донеслись гнусные ругательства. Интере‑есно…
– Ну, беги к шатрам, – махнул рукой Иван. – А я здесь постою немного, Лошадника подожду.
Дождавшись, когда слуга скрылся из глаз, Иван спрятался в сосняке и, пропустив изрыгающего проклятья Ансельма, быстро пошел по тропе в ту сторону, откуда только что прибыл Лошадник. Раничев прекрасно знал, о какой поляне и о каком вязе шла речь. Конечно же, о том, с замаскированным корою дуплом, который не так давно помешали обследовать мавры. Ага, вот и полянка… И вяз… Иван ухватился за сук, подтянулся и, отодвинув кору, засунул руку в дупло… Пусто!
– Поздравляю, Иван Петрович, – спрыгнув в траву, Раничев посмеялся сам над собой. – И что же такое вы там надеялись обнаружить? Сокровища убиенной Лошадником тещи?
Скрывающееся за горами солнце послало на землю свой последний привет. Узенький сияющий лучик, проскользнув между вершинами сосен, упал на траву, на миг осветив задумчиво‑веселое лицо Ивана, вяз, пожухлую, но все еще густую, траву. В траве, у самых корней вяза вдруг что‑то блеснуло. Раничев наклонился, протянул руку… Батюшки! Никак золотой! Не похож на эскудо… Корабль и роза. Корабельник – английская золотая монета. А в дупле много таких могло поместиться, целое состояние… Так вот почему так ругался Ансельм! Заругаешься тут… Иван так и представил – вот довольный Лошадник, насвистывая, выходит на поляну, оглядывается, лезет в дупло, запускает туда руку, шарит… И физиономия его из радостно‑предвкушающей медленно становится яростно‑грустной. Корабельников‑то в дупле нет! Фига с маслом вам, уважаемый любитель чужих лошадок, а не золотишко! Возникает законный вопрос – «где деньги, Зин?» И в самом деле – где? Позаимствовал кто‑то из сообщников? И этот кто‑то – либо усатый слуга дона Хименеса, либо наш добрый знакомый – шулер Жоан Португалец. Ага… Спрятав найденный корабельник в кошель, Раничев поспешил обратно в лагерь.
Ансельма он обнаружил у маркитантов – гнусно ругаясь, он как раз пытался выяснить хоть что‑нибудь о Португальце.
– Да черт его знает, – отмахивались торговцы. – С тех пор, как напали мавры, вроде и не видать его было.
– Ах, вот так, значит…
– Ансельм, отойдем‑ка!
Конокрад обернулся:
– А, это ты, дон Хуан.
– Есть дело.
Пожав плечами, Лошадник вслед за Раничевым отошел к лесу.
– Давно хотел тебя спросить о Португальце Жоане.
Ансельм вздрогнул:
– Никакой он не португалец. Козел!
– Он когда‑то выиграл у меня фамильный перстень.
– А, – усмехнулся Лошадник. – Красивый такой, золотой, с изумрудом.
– Именно! Так он еще у него?!
– У него, гада, где же еще‑то? Жоан им не очень‑то хвастал, но я как‑то приметил – он этот перстень на шее носит. Понятно – на всякий случай, вещица не из дешевых.
Раничев покусал губы:
– Я бы хотел вернуть свою вещь!
– Так о чем раньше‑то думал? – расхохотался Ансельм. – Мужчина ты, дон Хуан, хоть куда – сильный, мечом махать умеешь, да и умом Бог не обидел. Прижал бы этого паршивца где‑нибудь, да открутил головенку!
– Я так и сделал, – признался Иван. – Если б мавры не помешали.
– Э‑э, – протянул Лошадник. – Выходит, не зря все‑таки опасался Васко – его ведь так на самом деле зовут – Васко, а кличка – Шершень, зол и кусает исподтишка… Он нас с усатым Анхело и нанял для охраны – мало ли, кто‑нибудь ограбить захочет?
– Поможешь мне отыскать его? – Раничев пристально посмотрел на конокрада.
– Помочь можно, – осклабился тот. – Тем более такому кабальеро, как ты, дон Хуан. Да и я с удовольствием встречусь с Шершнем… И встреча будет горячей. Очень горячей, дон Хуан!

На одном из перевалов гор Сьерра‑Невада Раничев с Аникеем и Ансельм Лошадник простились с маркитантами, круто свернув влево, к реке Гвадалквивир, мятующе бурной, зажатой с обеих сторон черно‑красными скалами.
– Кадис, – сквозь зубы цедил конокрад. – Шершень может быть только в Кадисе, есть там у него одно лежбище.
Продав ненужных коней маркитантам, они пошли пешком, а когда горы раздвинулись и река стала шире, купили рыбачью лодку. Лодка, естественно, оказалось старой, иначе бы хозяин – коренастый хитроватый старик – не расстался бы с нею так просто. И цену заломил немаленькую – эскудо, пришлось заплатить, и вот теперь, в процессе плавания, вдруг выяснилось, что утлый челнок к тому же оказался дырявым. Аникей утомился выкачивать воду – сидевший на корме Раничев видел, как смуглая худая спина мальчишки исходила потом, потому, ближе к полудню, когда совсем уж нельзя было плыть из‑за немилосердно палящего солнца, лодку вытащили на берег, перевернули и заделали щели рваным плащом конокрада.
– Эх, просмолить бы, – Раничев посмотрел вокруг. – Или заткнуть еще чем‑нибудь. Взгляд его упал на щегольские сапоги Аникея.
– Нет‑нет, мой господин! – взмолился тот. – В чем же я буду ходить? К тому же это подарок князя Федора Олеговича.
– Ну раз подарок, – Иван махнул рукой. – Тогда ладно. Черпай дальше.

Попадавшиеся по пути города – Кордова и Севилья – уже не произвели на Раничева такого впечатления, как раньше – привык к кастильским древностям. Иван теперь меньше смотрел на здания и больше – на людей. Пока плыли, было много времени для размышлений, и Раничев вдруг подумал – а где же литовцы? Что‑то не было видно кругом агентов Никитки Суевлева, правда, быть может, они остались в Толедо, справедливо рассудив, что рязанский посланник наверняка вскоре пожалует к королю, тем более и повод есть – пир и охота, обещанные Его величеством рыцарям графа Ортеги.
– А что, господине, разве мы не возвратимся в Толедо? – неожиданно обернулся Аникей.
Иван равнодушно пожал плечами:
– Не знаю, может быть, и придется вернуться.
– А как же король?!
– А зачем нам король? Нам нужно разыскать этого прощелыгу Жоана… вернее, Васко!
Аникей задумался и больше уже не задавал никаких вопросов.

Бросив челнок в Сант‑Лукаре – продать его вряд ли бы удалось, да и не хотелось терять время – путники наняли двух лошадей (на третьей решили сэкономить, деньги уже подходили к концу) и подались в Кадис по широкой, идущей вдоль побережья, дороги. Пекло солнце, легкий ветерок раскачивал ветви каштанов, справа расстилалась величественная безбрежная синь океана, проросшая белыми парусами рыбацких фелюк.
Раничев, как и положено кабальеро, скакал впереди, за ним, на одной лошади, трусили его не столь знатные спутники. Аникей сидел позади и все время боялся упасть. Да ведь и упал‑таки, слетел с крупа, так, что свалившийся сапог улетел в канаву. Подросток тут же вскочил на ноги и, не обращая внимания на боль и ссадины, кинулся в канаву за сапогом. Иван усмехнулся. Понятно – подарок князя.

Кадис – шумный портовый город – поначалу оглушил отвыкших от многолюдства путников, накинувшись рокочущим гамом рыбного рынка, куда они и направились первым делом, ведомые Ансельмом Лошадником. Остро пахло свежевыловленной рыбой, сверкающим серебром рассыпанной по прилавкам и просто в корзинах торговцев. Конокрад словно бы выискивал кого‑то, временами останавливался, присматривался, щурил от солнца глаза. Наконец, вроде бы нашел, улыбнулся:
– Подождите здесь…
Ансельм подошел к толстухе‑торговке, одетой в коричневое платье из грубой ткани и грязный кожаный передник, присел у корзины, что‑то спросил. Торговка дернулась, посмотрев на Лошадника с удивлением и страхом, отрицательно качнула головой. Ансельм снова заговорил, явно с угрозой, затем, сменив кнут на пряник, вытащил серебряную монету. В маленьких, заплывших жиром, глазках торговки вспыхнула алчность. Жадно схватив монету, толстуха оглянулась и что‑то быстро сказала, несколько раз махнув рукой куда‑то в сторону порта.
– Идемте, – конокрад вернулся к своим спутникам весьма радостным. – Он здесь. В «Русалке».
– Это далеко? – осведомился Раничев.
– Рядом, в порту.
Пройдя узенькой улочкой, они миновали мавританский квартал и, обогнув большую церковь, вышли к полной судов гавани.
– Пришли, – Ансельм кивнул на грязную таверну с вывеской в виде грубо намалеванной женщины с селедочным хвостом и огромной грудью. Прежде чем войти, конокрад с сомнением оглянулся было на Раничева, видно, прикидывая, примут ли завсегдатаи заведения столь знатного и достойного кабальеро? Осмотр его вполне удовлетворил – когда‑то щегольской костюм «дона Хуана» давно уже превратился почти что в лохмотья, завитые кудри свалялись, а подбородок покрылся жесткой щетиной. Лишь небрежно висевший на поясе меч указывал на знатность его обладателя. Аникей выглядел не лучше.
– Входите, – Ансельм распахнул державшуюся на честном слове дверь.
Обстановка таверны вполне соответствовала представлениям Раничева о злачных местах – полутемное, обшарпанное, с обсыпавшейся штукатуркой, помещение, грязный, заплеванный пол, усыпанный огрызками, из‑за которых, рыча, дрались две облезлые собачонки. Собравшаяся в «Русалке» публика по внешнему своему виду – а наверняка и по внутреннему содержанию тоже – вполне соответствовала любимому слову г‑на Жириновского – подонки! Гнусные, несущие печать всех возможных пороков, лицо… не лица даже, а рожи… недоверчиво уставились на новых посетителей.
– Пшел! – Ансельм спихнул со скамьи у крайнего столика какого‑то пропитого старика в лохмотьях и гостеприимно пригласил Ивана.
– Присаживайся, дон Хуан. Сейчас узнаем новости, а заодно и перекусим.
Усевшись, Раничев щелчком сбил с плеча огромного рыжего таракана и невозмутимо спихнул на пол объедки:
– Пожалуй, я бы выпил вина.
Подозванный конокрадом служка – огненно‑рыжий золотушный парень с сопливым носом – живо притащил глиняный кувшин и кружки.
– Неси еще и рыбу, – швырнув на стол мелочь, приказал Ансельм.
– Здорово, Лошадник! – какой‑то забулдыга за соседним столом, осклабившись в улыбке, помахал конокраду рукою.
– Похоже, у тебя здесь есть знакомые, – усмехнулся Иван.
– Да есть, – рассеянно отозвался Ансельм. – Иначе б я сюда и не сунулся – чревато.
Служка принес несколько хлебных лепешек и рыбу на большом деревянном блюде, очень даже недурную рыбу, жирную, вкусную, зажаренную на вертеле до золотистой корочки.
– Вкусную рыбу жрете? – подойдя, осведомилась вдруг какая‑то замарашка в рваном платье из мешковины. – Привет, Лошадник. Как делишки?
Замарашка, небрежно оттолкнув Аникея к стене, уселась за стол, словно только ее тут и ждали. Впрочем, Ансельм разбухать не стал, а даже подвинул девчонке кружку, правда, не свою, а все того же Аникея.
– Здравствуй, Беатрис. Делишки ничего себе. Шершня давно ли видала?
– Н‑нет… Вообще не видала, – глотнув вина, покачала головой замарашка. Засаленные волосы ее, темные и густые, дернулись, попав в кружку.
– Все работаешь на тетку Гаидду? – с усмешкой осведомился Ансельм.
– А на кого ж еще‑то? – поставив кружку на стол, усмехнулась девчонка – лицо ее неожиданно оказалось довольно‑таки миловидным и даже приятным, блестящие глаза словно ошпарили синью так, что Раничев даже поежился – не ведьма ли девка?! Да если б ее отмыть да приодеть… или, наоборот, раздеть…
– Что смотришь, мой господин? – скосив глаза на меч, Беатрис нахально взглянула на Ивана. – Не нравлюсь?
– Почему? – усмехнулся тот. – Вполне.
– Как‑то он странно говорит, Ансельм, – девчонка обернулась к Лошаднику. – Ни черта не понятно.
– Он издалека. Впрочем, для тебя это не важно. Так, говоришь, не видала Шершня? – конокрад недоверчиво уставился на Беатрис.
– Да не видала, честно… Слушай, говорят, ты к маврам попался?!
– Ах вот как? – Ансельм вдруг резко схватил девчонку за руку и, вытащив кинжал, приставил в ее бок. – Вот ты и проговорилась, дурочка. Кроме Шершня, тебе про мавров сказать было некому! А ну признавайся, где он?
– Пусти, – Беатрис неожиданно разревелась. – Пусти же…
– Говори, не то проткну печень!
– Ой, больно… Да видала, видала я Васко, только он строго‑настрого предупредил, чтоб никому не рассказывала.
– С‑сучонок! Небось он теперь богат и пускает пыль в глаза?
– Да, – вытирая слезы, кивнула девушка. – Богат, это так… Со мной расплатился щедро и звал еще…
– Куда?! Ну, говори же!
– Он на постоялом дворе отдыхает, у хромого Родригеса.
– Шикарно живет! – убирая кинжал, удивился Ансельм. – Тварь лупоглазая. Ну да, он же теперь богат, сволочь. Думаю, он теперь стережется?
– Да уж, – Беатрис кивнула. – Вообще хочет немного отсидеться да свалить обратно в Толедо. Кого‑то боится.
– Кого‑то? – Лошадник хмыкнул. – Идем.
– Ой, нет, нет, – замахала руками девчонка. – Он ведь меня убьет.
– Авось не успеет.

Постоялый двор хромого Родригеса располагался на другом конце города, у самых ворот. Коновязь, возы, просторный двухэтажный дом под красной черепичной крышей.
– Хозяин, нам нужны покои на два дня.
– Вот. Пока за день.
– Мигель, проводи господ постояльцев.
– Да мы и сами найдем.
– Ну как знаете…
Беартис – а куда ей деваться? – подошла к дальней двери, постучала.
– Кто? – послышался настороженный голос.
– Я. Не узнал, что ли?
– Зачем явилась?
– Так ты же сам звал… Да и заколку забыла.
– Ладно, входи…
Дверь приоткрылась… и выглянувший из‑за нее шулер улетел внутрь от хорошего удара Ансельма.
– Ну здравствуй…

Глава 10
Лето – осень 1405 г. Кадис – Тана. Литовский след

Душе идальго благородной
Претят злопамятство и месть,
Но если пострадала честь –
Забудь о мягкости природной!
Лопе де Вега
«Чудеса пренебрежения»

…гад! Не чаял свидеться?
Вскочив на ноги, Шершень выхватил из‑за пояса нож, но, увидев вошедшего следом за Ансельмом Ивана, сник и забился в угол.
– Что? Что вам нужно? – шулер, словно волчонок, зло таращил глаза.
– Ты сам знаешь! – Лошадник занес было кулак, но Раничев оказался проворнее. Схватив Шершня за шиворот, он сорвал с его груди болтающийся на тонкой веревочке перстень.
– Ну вот, – отпихнув юнца – им тут же занялся Ансельм – Иван с облегчением выдохнул. – Наконец‑то!
Раничев сравнил оба перстня – только что отнятый у шулера и свой – идентичны! Даже блестели одинаково, отражаясь в карих глазах завороженно смотревшего Аникея.
– Что пялишься, парень? – бросив на слугу быстрый взгляд, усмехнулся Иван. – Перстней не видал?
– Да видал, – подросток тут же скуксился. – Красивы зело.
– То‑то, что красивы, – хохотнул Раничев и, обернувшись к конокраду, поинтересовался, что тот собирается делать с Шершнем.
– А сейчас порежу его на куски, клянусь Святой Девой, – закатив парню очередную оплеуху, невозмутимо пояснил Лошадник. – Ежели не скажет, куда спрятал мои денежки! Ну?! – он тряхнул шулера с такой силой, что у того клацнули зубы.
Вообще на Шершня было страшно смотреть – окровавленное лицо, выбитый зуб, быстро наливающийся синяк под левым глазом.
– В кровати ищите, – вдруг посоветовала Беатрис, воспринявшая подобное крушение любовника довольно спокойно и теперь с интересом поглядывавшая на Ансельма. Ну правильно, кто сильнее – тот более достоин любви.
Швырнув Шершня обратно в угол, Лошадник сбросил матрас на пол… Звеня, покатились по комнате золотые и серебряные монеты – английские корабельники, эскудо, ромейские золотые солиды – чего здесь только не было!
– С‑сука! – не обращая внимания на боль, шулер тигром бросился на Беатрис и, схватив ее руками за горло, принялся душить, скрежеща зубами, словно бы собирался тут же и растерзать попавшуюся в лапы несчастную. Раничев вовсе не собирался смотреть на это представление, а просто вполсилы треснул Шершня кулаком по башке – выпустив жертву, тот медленно осел на пол.
– Очухается! – наклонившись, Иван потрогал пальцами пульс молодого бандита и перевел взгляд на счастливо улыбающегося конокрада, на пару с Беатрис деловито подсчитывающих добычу. – Похоже, вы приобрели себе врага!
– А, – не оглядываясь, Ансельм отмахнулся. – Разве ж это враг? Так, шелупонь. К тому же сегодня вечером я продам его маврам… тут же, в порту.
– А что, такое возможно? – удивился Иван, в представлении которого последний мавританский анклав в Европе – Гранада – вряд ли обладал подобными возможностями.
Лошадник, правда, полагал иначе – ему, как говорится, и карты в руки.
Раничеву на миг даже стало жаль непутевого Васко Шершня, все ж таки перстень Иван забрал, а продавать юнца в рабство – к чему усугублять чужие страдания? К тому же, что касается взаимоотношений конокрада и шулера, то их вполне выражала пословица – вор у вора дубинку украл.
– Вот твоя доля, дон Хуан! – закончив подсчеты, Лошадник честно пододвинул Раничеву половину сокровищ.
Естественно, Иван не стал отказываться – предстоящий путь домой не был ни близким, ни дешевым. Единственное, что он сделал, так это поинтересовался, с чего бы это Ансельм вдруг проявил такое благородство?
– Мне от тебя кое‑что нужно, – не стал отнекиваться Лошадник.
Раничев пожал плечами и хмыкнул:
– Интересно, что же?
– Ты знатный кабальеро, дон Хуан, тебя многие знают, – тихо промолвил Ансельм.
– Да, это так! – Иван горделиво подбоченился. – И что с того?
– Я хочу от тебя грамоту, дон Хуан, – поднял глаза Лошадник. – Грамоту о покровительстве… То есть якобы я когда‑то был твоим крепостным, а теперь ты отпустил меня на свободу, но не перестал являться моим патроном…
– А, – наконец понял Раничев. – Хочешь иметь хоть какой‑нибудь документ на всякий случай. Но я ведь не из Кастилии!
– А какая разница? Кто в Кастилии теперь не знает Рыцаря Чаши, дона Хуана Полонского? У вас ведь много друзей при дворе – граф Ортега, молодой дон Ромеро и прочие…
– Что ж, – усмехнулся Иван. – Ты получишь свою грамоту… Но сначала поможешь нам найти попутный корабль до Кафы.
– До Кафы? А где это?
– Ну или хотя бы до Генуи.
– Я могу помочь с кораблем, – неожиданно подал голос валяющийся в углу шулер.
– Ты?! – Раничев с Ансельмом переглянулись. – С чего бы тебе помогать нам?
– Не продавайте меня, – шмыгая носом, попросил Васко. – Вот и все, что я прошу. А тебе, Лошадник, я мог бы быть полезным…
– Ага, как же!
– Ты же, кажется, всю жизнь мечтал открыть постоялый двор в Калатраве?
– И что?
– Там бы останавливалось немало богатых купцов… И я бы мог…
Раничев усмехнулся – он давно понял, куда клонит хитрющий юнец. Похоже, сообразил это и Лошадник… И не только сообразил, но даже принял решение. В конце концов, они ведь с Шершнем теперь были квиты – тот его обокрал, а этот – выбил зуб и начистил рожу – теперь все безо всяких обид никто ничего никому не должен.
– После поговорим, – кивнул Ансельм и обернулся к Аникею с Беатрис – Мы с доном Хуаном сейчас сходим к нотариусу, а вы посторожите этого.
– Да куда я денусь?
– Все равно… Ну, говори, что за корабль?
Васко улыбнулся разбитым ртом и посмотрел на Раничева:
– Слово кабальеро, что не продадите меня маврам?
– Слово… Э, постой‑ка, как я могу отвечать за Ансельма?
– Так вы ж теперь его патрон, дон Хуан. Разве не за тем вы идете к нотариусу?
Раничев рассмеялся:
– Ладно, даю слово. Назови корабль.
– «Три слона», судно мориска Хорхе Эстремары. Завтра с утра он уходит в Геную.
– Не врешь? – Лошадник с подозрением посмотрел на своего бывшего – и будущего – компаньона.
Тот пожал плечами:
– Сходите, проверьте.

«Три слона» оказались одномачтовым нефом с высокой закругленной кормой и резным носом, далеко не новым, но и не особо старым и вполне надежным с виду. Как пояснил вахтенный, судно и в самом деле принадлежало сеньору Хорхе Эстремаре и завтра с утра должно было отправиться в Геную с грузом медных слитков. Насчет пассажиров вахтенный не был уверен, но, подумав, сказал, что, скорее всего, капитан их возьмет, надо будет лишь явиться пораньше, желательно даже сегодня к вечеру.
– В Геную многие едут, сеньор, – хриплым пропитым голосом пояснил матрос. – Заплатите чуть больше – и будет вам место на нашем кораблике.
– Три слона, – усмехнулся Раничев. – Не развалится в шторм?
– Нет, сеньор. Доброе судно. Да и до осенних штормов еще долго.
– Хорошо, – Иван кивнул. – Скажешь капитану – нужна каюта для рыцаря и место на палубе для его слуги. Плачу золотом!
– Не беспокойтесь, сеньор. Все передам в точности.

Корабельные мачты скребли небо в гавани Кадиса, словно могучие сосны в лесу. Десятки больших судов – шебек, ускиер, нефов – терлись бортами о причалы, сотни кораблишек поменьше болтались между своими могучими собратами, как стая рыбьей мелюзги около дельфинов. На рейде гордо реяли белые паруса уходящих судов, дул соленый ветер, над мачтами, в высоком голубом небе, громко кричали чайки. Знакомое радостно‑щемящее чувство сдавило грудь Раничева – предчувствие дальних странствий, впервые испытанное в далеком‑далеком детстве, когда пятиклассник Иван гордо – один, без родителей – ехал в поезде дальнего следования к тетке, живущей где‑то у Азовского моря. Вот в те же места предстоял путь и сейчас.
Первое, что они услышали, вернувшись на постоялый двор и подойдя к двери покоев, был громкий истерический хохот. Похоже, смеялся Шершень. Интересно, с чего? Переглянувшись, Раничев с Ансельмом вошли…
На кровати, спиной к двери, сидела абсолютно голая Беатрис и под смех связанного шулера пыталась стащить с лежавшего на спине Аникея сапоги. Камзол и рубаха парня уже валялись на полу, а вот с сапогами никак не получалось.
– Нет, – извивался Аникей. – Нет!
– Да почему же нет‑то? – во всю глотку хохотала Беатрис. – Что, я тебе не нравлюсь? А, наверное, ты предпочитаешь мальчиков? Слушай, а давай тогда разденем Васко!
– Э‑э, – сквозь смех заорал тот. – Не вздумайте ко мне подойти, грязные содомиты!
– О господине! – увидев вошедших, Аникей спрыгнул с кровати и пожаловался: – Эта драная кошка зачем‑то хочет стянуть мои сапоги!
– Да не сапоги она хочет, дурень, – хохотнул Раничев. – А тебя! Впрочем, похоже, уже не хочет. Собирайся, прелюбодей, уходим!
– Куда, господине? Ой, неужели, домой? – неизбывная радость вдруг озарила смуглое лицо парня. – Домой? Ведь так? Ты нашел корабль, господин?
– Нашел, нашел, собирайся…
Бурных прощаний не было, Иван постарался уйти как можно быстрее. Солнце уже давно клонилось к закату, да и не очень‑то хотелось провоцировать обоих бандитов – конокрада и шулера – на какие‑нибудь неадекватные действия. Хватит уже, навоевался – и в плену побывал, и в постели у знатной дамы. В общем, полный набор туристских впечатлений. Но главное, ради чего Иван и пустился в этакую несусветную даль, было наконец‑то исполнено – вот он, перстень! Вернее, перстни – и не отличишь один от другого. А литовские шпионы так и не объявились – может, поубивали их, или отстали, не нашли, а то и вовсе следом не ездили. Ну, их проблемы…

Стоявший у сходней шкипер – он же и владелец одномачтового нефа «Три слона» – здоровенный, светло‑русый, как и трактирщик Мигуэль из Толедо, мало напоминавший мавра – встретил гостей благосклонно, видно, вахтенный уже успел ему обо всем доложить.
– Дон Хуан из Полонии? – завидев подходящего к судну Раничева, уважительно осведомился он.
Иван улыбнулся:
– Да, это я. А вот мой слуга – надеюсь, ему тоже готово место?
– Готово, а как же? Прошу сюда, сеньор.
Раничев с удобством расположился в кормовой каюте, наполовину забитой каким‑то тюками – видимо, попутным грузом. Когда совсем уж сгустилась ночь, вышел на палубу и, подойдя к борту, смотрел, как в черной воде отражались звезды. Испания… Вернее, она еще не стала Испанией, пока лишь только Кастилия, Каталония, Арагон. Красивая страна, красивый и гордый народ, и даже как‑то немного жаль расставаться. Однако, впереди – родина. Дом, красавица жена, дети… Как там они? По‑хорошему ли? Не налетели ли враги? А как с погодой? Дождь ли, ведро? Налились ли спелостью яровые, ведь уже и жать пора… ну если и не сейчас, то совсем уже скоро. Слава Богу, поездка оказалась удачной. Вот они – два перстня. Осталось найти третий, и, наверное, это будет труднее всего. Однако не беда, прорвемся! Есть уже задумка, и даже не одна… Прорвемся.
– Господин играет в шахматы? – сзади подошел шкипер.
– Играю, – обернулся Иван, уже навострившийся понимать кастильскую мову. – Только плохо.
– Так и я не хорошо, – шкипер засмеялся. – Составите компанию, кабальеро?
– С удовольствием, – Раничев широко развел руки.

В Генуе они пересели на другой неф – огромную четырехмачтовую марсильяну, гордо именовавшуюся «Отцом бурь» – марсильяна как раз и направлялась в Кафу в составе каравана из десяти торговых судов и небольшой щебеки с охраной. Из Генуи в Кафу направлялось довольно много людей, все ж таки Кафа – как и Тана, и – с недавних пор – Солдайя являлась генуэзской колонией. Торговые агенты, арматоры, представители банков, возвращающиеся из гостей родственники влиятельных семей, ремесленники, паломники, странники – кого только не было на судне! Иван делил каюту с тремя юношами из богатых кафинских семейств, ездивших в Геную изучать банковское и торговое дело, все трое хорошо знали латынь, немного – татарский и русский – плаванье получилось нескучным. Вовсе нескучным. В особенности из‑за одной дамы, чье пристальное внимание Раничев ощутил уже буквально на следующий день после отплытия. Это была высокая молодая особа, одетая в широкое дорожное платье из темно‑голубого английского сукна и темную пелерину. Золотой узорчатый пояс обхватывал стройную талию, на груди, на тонкой золотой цепочке, висел кулон с искрящимся красным гранатом, золотисто‑рыжие локоны на ветру выбивались из‑под покрывала. При ней были дети – двое мальчиков лет семи, такие же золотисто‑рыжие – и горбоносая старуха – нянька. Когда женщина взглянула на Ивана – а вот прямо так, по пути, поднимаясь на корму, ожгла синим взглядом дерзко и прямо – тот почувствовал вдруг, как закружилась голова… Или это от качки? Да нет, не от качки, уж ее‑то Раничев переносил неплохо, в отличие от многих, нет, вовсе не в качке тут было дело…
Улучив момент, когда судно качнуло, оказавшийся рядом Иван поддержал пошатнувшуюся даму под локоть и был вознагражден отрытой улыбкой, и даже – удостоен краткой беседы.
– Благодарю вас, достойнейший рыцарь, – полатыни произнесла женщина.
– Откуда вы знаете, что я рыцарь?
– О, это же сразу видно! Вы поляк? Литвин?
– Русский.
– Ну я же говорю – литвин! – незнакомка бегло заговорила по‑русски, с некоторым очаровательным акцентом с придыханием произнося гласные. – Мне так скучно здесь. Особенно по вечерам, когда Альбина уложит спать детей.
– Альбина?
– О, это старушка, нянька…
– Она все время с вами?
– Да… Это глаза и уши моего мужа, синьора Каризи.
– Ваш муж…
– О, это вполне успешный негоциант, торговец зерном. Он недавно перенес главную контору в Кафу… Там же выстроил дом – высокий, с просторными комнатами и садом – совсем не то, что был у нас в Генуе.
– Был?
– Да, я его продала, завершила все дела, и вот, еду. Никогда не была раньше в Кафе! Как там, знаю только со слов…
– Но вы говорите по‑русски!
– Я выросла в Вильно и Кракове. Мой батюшка частенько бывал в Литве – в Мозыре, Пинске. Киеве…
– Хороший город, – вспомнил Киев Иван.
– Мне тоже нравился… Видите, как мы близки? Завтра, наверное, будет солнечный день?
– Думаю, так, пани.
– Пани… Какое славное слово – из детства! Зовите меня пани Катаржина. А вы?
– Иван… Боярин Иван… или кастильский кабальеро дон Хуан Рамирес.
– О, вы были в Кастилии? Я много слышала о тех краях. Скажите, мавры – они на самом деле такие злые?
Ранчиев усмехнулся:
– Многие из мавров совсем неплохие люди, пани Катаржина.
– Я сейчас не о маврах, – женщина засмеялась. – О чем мы с вами говорили, дон… Иван?
– О погоде, моя пани.
– Ах да, да, о погоде, о чем же еще? Завтра, говорят, будет жарко… С утра я отправлю детей гулять по палубе с нянькой – они любят… Зайдете ко мне?
– Да…
Они разошлись, и Раничев с трудом дождался следующего дня. В конце концов, почему бы и нет? Красивая молодая женщина, вполне может быть даже и обожающая своего супруга, но сейчас откровенно скучающая. Нянька‑шпионка – «глаза и уши мужа» – в этом несомненно есть что‑то пикантное. Да и панночка ничего – эва, первая подошла, и – чего уж тут говорить – сняла, вот так вот запросто, безо всяких там лишних эмоций. Завтра… Посмотрим, что там будет завтра… Скорей бы!
С этой мыслью Иван и заснул, не обращая внимания на шум – попутчики почти до полуночи азартно резались в кости.

А назавтра… А назавтра, как, впрочем, и во все дни, в небе все так же ярко сияло солнце. Выйдя на палубу, Иван сразу же обнаружил Катаржину – молодая женщина давала какие‑то указания няньке, и вот, поцеловав детей, неспешно направилась обратно в каюту. Оглянулась… Заметив Раничева, с улыбкой кивнула…
Вслед за пани Иван, пригибаясь, вошел в каюту, приятно пахнущую мускусом и амброй… И сразу же ощутил на своих губах соленый вкус поцелуя!
– О мой рыцарь! – страстно прошептала Катаржина. – Расстегни же скорей мое платье…
Раничев быстро разобрался с застежками, обнажив атласные плечи страстной паненки, губы его уже целовали нежную шею, а руки ласкали упругую грудь…
– Подожди! – Катаржина быстро скинула платье и умело освободила от одежды Ивана.
– Ты красивая, – обнимая женщину, тихо промолвил тот. Застонав, паненка обхватила его за плечи, увлекая за собой на узкое ложе…
– Ты не мужчина – огонь! – тяжело дыша, призналась Катаржина. – А теперь уходи, скоро вернутся мои… Жду тебя завтра. Придешь?
Вместо ответа Раничев крепко поцеловал женщину в губы.

Они были близки много раз, каждый день на всем пути до Константинополя, и дальше, когда, миновав пролив, вышли в Черное море – древний Эвксинский понт.
– У меня на корабле есть враг, – однажды сказала Катаржина, натягивая на себя платье. – Застегни, мой коханый… Так…
– Что за враг? – озаботился Раничев. – Покажи!
– Один монах‑доминиканец, брат Умберто… – пани замялась. – Знаешь ли, Иван, у меня в Генуе был один… в общем, один хороший знакомый.
– Говори прямо – любовник.
– Пусть так, – женщина прикусила губу. – У него, у этого монаха, есть письма… Он выкрал их у бедного Пьетро… О, Пьетро, к несчастью, был гвельфом, сторонником императора, а тогда взяли верх паписты…
– Письма сейчас у монаха?
– Да. Он уже предлагал их мне… за такую сумму, которой у меня нет и никогда не будет! О, Томазо, супруг, убьет меня! Бедные дети.
– Авось не убьет, – хохотнул Иван. Кажется, он начал уже понимать, для чего понадобился Катаржине – вовсе не только для любовных утех. Но все же, как красива, чертовка! – Где он хранит письма?
– Носит при себе, под рясой, в особом нагруднике.
– Покажешь мне этого монаха, – попросил Иван. – Клянусь, я вытряхну у него эти чертовы письма, чего бы мне это не стоило!
– Ты настоящий рыцарь. Иван! Прямо, как в куртуазном романе.

Монах оказался тощ: сутулая фигура, какое‑то неприятное, бритое, по‑лошадиному вытянутое, лицо – обтянутый желтой кожей череп. Глубоко запавшие злые глаза, тонкие, застывшие в змеиной усмешке, губы. Редкостный уродец! Впрочем, все католические монахи были для Раничева на одно лицо, они своих‑то, православных, не очень жаловали. Конечно, можно было схватить этого брата Умберто за шкрябень да потолковать по душам, но вот незадача – больно уж людно было на марсильяне. И сам монах путешествовал не один, а в компании себе подобных, да и на палубе – яблоку негде упасть. Вот и попробуй тут, надави. Нужно было срочно что‑то придумать, ведь уже очень скоро на горизонте должны были показаться невысокие горы Крыма. Иван думал долго, пока, наконец, не надумал. Для того чтобы «потрясти» монаха, нужны было два условия:
Первое – желание, а оно у Ранчивеа имелось, и второе – укромное, относительно безлюдное, место. На палубе народу полно, а в трюмах? Как бы только туда попасть? Иван прошатался по всему кораблю до темноты – как раз созвали на вечернюю молитву, все – и пассажиры, и моряки – затянули хором «Аве Мария»! – и заприметил небольшой люк в палубу у самой бизани. Небольшой такой – по силам поднять одному – матросы там держали ведра, обрывки канатов, пеньку и прочее, потребное для ремонта или уборки судна. Ранчиев даже украдкой заглянул – места хоть и немного, но для разборок вполне хватало. Теперь осталось только заманить туда монаха. Впрочем, чего заманивать? Дождаться, покуда уснет, сграбастать в охапку, и…
Быстро темнело, в темно‑голубом небе остывали последние осколки солнца. Пассажиры на палубе укладывались спать – кто на циновках, взятых в аренду у шкипера, а кто и – расстелив собственное тряпье. Вот и монахи улеглись у второго грота, и тот, противный, брат Умберто, тоже. Иван притаился за мачтой… Проклятый монах никак не хотел засыпать! Все ворочался, паразит, да бормотал что‑то про себя, видно, нечиста была совесть. Ага, вот, привстал – а между тем остальные давно уже храпели! Кто‑то позвал? Ну да… Прислушавшись, Иван уловил едва различимый свист. Осторожно высунул голову из‑за мачты… Батюшки! К монаху, переступая через спящие тела, шел не кто иной, как его собственный слуга Аникей! Вот подошел, сказал что‑то… Идут к борту! Раничев, упав средь других, притворился спящим и навострил уши.
– А тшым пан ест? – послышался голос монаха.
– Тихо… – Аникей выдал какую‑то заковыристую фразу, на что монах закивал и вопросительно произнес:
– Венц цо робич?
Очень на то похоже, они говорили по‑польски, а этого языка, Иван, увы, не знал. Оставалось только лежать да хлопать глазами. Впрочем, нет, можно было попытаться запомнить хотя бы несколько слов, а поутру расспросить Аникея. Что у него общего с этим подозрительным монахом? Да, и письма – не забыть про письма!
Ага, вот Аникей ушел – видно, направился на корму, он всегда там спал, неподалеку от каюты хозяина. Ну со слугой еще будет время потолковать, пока же…
Бесшумно поднявшись, Раничев тигром набросился на ничего на подозревавшего монаха и, заткнув ему рот ладонью, потащил к бизани, бросив на палубу перед люком.
– Открывай! – приказал Иван по‑латыни и вытащил из ножен меч. – Пикнешь – убью!
Монах, дрожа, распахнул люк, и Раничев отправило его вниз быстрым пинком. Сам же, оглядевшись по сторонам, прыгнул следом…
– Не убивай меня, благородный муж, – взмолился монах… Но Иван таки углядел блеснувший в его руке клинок.
– Ах ты, тварь! – выбитый кинжал отлетел в сторону, а лезвие меча уткнулось монаху в шею.
– Пощади, – захрипел тот.
– Письма! – Раничев требовательно протянул левую руку – в правой он держал меч.
Монах дернулся было – но понял, что не на такого нарвался, и со вздохом вытащил из‑под сутаны несколько свитков.
– Это все?
– Все.
Иван не поленился, лично обыскал доминиканца – тот, похоже, не врал.
– Тогда последний на сегодня вопрос – о чем ты говорил с моим слугой?
– С кем? – не понял монах.
– С тем парнем, что только что подходил к тебе.
– Ах, с этим, – доминиканец безразлично пожал плечами. – Первый раз его вижу. Хотел купить у меня четки…
Предупредив монаха, чтобы не попадался на глаза до самой Кафы, Раничев удалился, не очень заботясь возможными со стороны монаха последствиями. Можно было, правда, для надежности и убить поганца, да наверняка так и следовало поступить, как сделал бы на месте Ивана каждый… только вот он‑то все таки был не «каждый», а интеллигент, хотя бы и в первом поколении – все ж таки когда закончил герценовский истфак. Директор исторического музея, мать вашу, а не прощелыга с большой дороги!

– Четки? Какие четки? – спросонья не врубился Аникей. Только потом дошло. – Ах, четки… Да, хотел купить тут, у одного монаха. А что?
– Да так… – Раничев пристально посмотрел на слугу. – Тебе‑то они зачем, эти четки?
– А я ведь, господине, в монаси собрался, – потупив глаза, со всей серьезностью отвечал Аникей. – Вот доберемся домой – так сразу и пойду в послушники.
– Ну, флаг тебе в руки, – уходя, буркнул Иван.
Пани Катаржина была просто вне себя от радости…

* * *

Суматошная Кафа, с ее крепостями, рынками и разноязыким говором, особого интереса у Раничева давно уже не вызывала – неоднократно приходилось бывать. Город Иван более‑менее знал, был знаком с несколькими арматорами и купцами, так что отыскать идущее в Тану судно труда не составило.
Крутобокий зерновоз «Сципион», принадлежащий гильдии торговцев хлебом, уже следующим утром вышел в Азовское море, или – Меотийское болото, как его называли местные греки. Судно сильно раскачивалось на волнах, низкое небо хмурилось, хмурым выглядел и поглядывающий на него шкипер с рыжей, давно нечесаной, бородою. Наверное думал, как успеть вернутся в Кафу до начала осенних штормов. Раничева, естественно, этот вопрос никоим образом не донимал, наоборот, очень даже радостно было на душе – ведь Иван возвращался домой, и не с пустыми руками. Скоро Тана, затем – вверх по Дону, и вот она, родная земля – Великое Рязанское княжество. Не так и долго осталось.
Расслабился Иван, чего уж скрывать? Укрылся от ветра в каюте да почти до самой гавани пьянствовал с попутчиками – двумя приказчиками‑нижегородцами, бывшими в Кафе по торговым делам. Ну хоть попутчики, пусть только до середины пути, так и то веселее.

– Ну, Сеня! Тебе за вином бежать, – вытряхнув в кружку последние капли, Раничев протянул кувшин одному из приказчиков – вихрастому лупоглазому парню с узенькими усиками и кучерявой бородкой. – Твоя очередь.
– Сбегаю, – облизав губы, кивнул тот. – А много ль брать, и какого?
– Да самого лучшего! – азартно заявил другой приказчик, Никодим – толстый и круглый, с черной, чуть не до самых глаз, бородищей и лукавым прищуром.
– Не нальют нам самого лучшего, Никодиме, – со вздохом произнес вдруг Иван. – Никак не нальют.
– Это почему же?
– Да потому что самое лучшее у них – на продажу.
– Да в Тане уж небось у каждого по две бочки припасено! – Семен засмеялся. – А в Азаке татары вина не пьют, им Магомет запрещает.
– Угу, – усмехнулся Раничев. – Не пьют, как же!
– Молод ты еще, Сема! – поддержал Ивана Никодим. – А то бы знал, что ордынцы зело к пианству способны.
Прихватив опустевший кувшин, Семен вышел на палубу, а Никодим с Раничевым, неспешно допив остатки вина, затянули песню, которую пели вот уже второй день и никак не могли допеть до конца. В общем‑то, пел один Иван, а приказчик подтягивал, не всегда попадая в такт. Но так, ничего выходило, душевно, особенно если учесть, что песня‑то была не из простых – «Скакал витязь по степи» – местный «культовый хит», который Раничев исполнял эдак душевно, с надрывом, почему‑то – на мотив «Белладонны», известной в исполнении как английской группы «UFO», так и наших «Веселых ребят», причем наши‑то пели гораздо лучше. Душевнее!
– Ну? – допев второй куплет (третьего не помнил), Раничев вопросительно взглянул на собутыльника. – Что‑то Семен долго не возвращается. Неужто вино кончилось?
– Типун тебе на язык, Иване Петрович! – рассердился Никодим. – Ну надо ж такое сказать!
– Ла‑а‑адно, не злись, – Иван подмигнул приказчику и засмеялся. – Пошутил я… Э, да вот, кажется, и Семен! Чего так долго, Сеня?
Вернувшийся с добычей посланец с гордостью поставил полный кувшин на стол.
– Еле успел, – он шмыгнул носом. – Еще б чуть‑чуть – и пили бы какие‑нибудь опивки.
– Что так?
– Да монаси, черт бы их… Едва не опередили.
– Постой, постой, – встрепенулся Раничев. – Монахи ведь вина не пьют!
– Ага, не пьют… так же, как и твои татары… Поди вон, сам погляди.
– Что за монахи? – разливая, спросил Никодим.
– Да не наши, не православные, перед самым отплытием сели.
– Так‑так‑так, – Иван насторожился. – А нет среди них такого тощего, противного, с лошадиной харей?
– Да пес их знает, Иване Петрович, я ведь не присматривался… Да, служка твой, в сапогах красных, с монасями говорил о чем‑то.
– А, – отмахнулся Иван. – Все, бедняга, четки себе купить хочет. Ну, вздрогнули!

* * *

Потом уже ходил за вином сам Раничев – ему пришла очередь – шумно так ходил, шатался, едва даже не упал через борт – хорошо, поддержал родимый слуга, Аникей‑отрок. Живо бросился к хозяину, аж сапог забыл одеть на левую ногу, так и поскакал – в одном.
– Не ушибся ли, господине Иване Петрович?
– Не ушибся, – тяжело опираясь на щуплую фигурку слуги, Раничев дыхнул перегаром – ровно дракон, эх‑ма!
Случившиеся на палубе как раз в это время католические монахи‑францисканцы с осуждением покачали головами. Над мачтами, в лазурном небе, ветер быстро нес облака, впереди, освещаемая осенним солнцем, показались темная полоска берега, устье реки и две крепости по обоим берегам – ордынский город Азак и Тана – торговая фактория генуэзцев. Приплыли.
Иван и на причал вышел такой же – качающийся и орущий что‑то веселое. За ним – стараясь не очень шататься – плелись оба приказчика, за теми – монахи, а уже за ними – Аникей‑отрок. Ну‑ну…
– Знаю тут одну корчму, – задержавшись на пристани, Раничев обнял собутыльников за плечи и заговорщически подмигнул. – Искендер‑ага хозяин.
– А турок‑то? Так и мы его знаем…
– Ну тогда что ж мы стоим? Аникей! Аникей! Да где ж ты, мать твою?
– Я здесь, господине.
– Узнай‑ка, не плывет ли кто по пути? Ежели что, придется нанять лодку.
– Сделаю, мой господин, – поклонившись, Аникей убежал прочь, а Иван с друзьями свернул на постоялый двор Искендера‑аги.
Одноглазый турок встретил гостей с улыбкой, а, узнав Раничева, поцокал языком и громко позвал:
– Прошка! Эй, Прошка!
– Звал, Искендер? – вбежал в корчму белобрысый подросток в чистой сермяжной рубахе, свежих онучах и тщательно подвязанных опорках из лошадиной кожи.
– Звал, звал, – турок закивал головой. – Хвала Аллаху, хозяин твой вернулся!
– Иване Петрович! – всплеснул руками Пронька, в синих глазах его показались слезы. – Радость‑то какая, радость!
– Ну раз радость, так тащи еще вина… Да, – Раничев повернулся к хозяину постоялого двора. – Спасибо тебе, Искендер, что не забыл мою просьбу, выкупил‑таки парня. Вот, – он отсчитал деньги. – Полста серебряников, как и договаривались.
– Якши! – Искендер‑ага ловко сгреб со стола деньги.

Наступила ночь, темная и ненастная, с низким, заполоненным дождевыми тучами, небом. Накрапывавший с вечера дождь к ночи полился в полную силу, тугие капли барабанили по крыше, шуршали на дворе старой соломой, вспенивали грязные лужи. Трое в черных плащах быстро шли по пристани вдоль реки, не оглядываясь и без задержек, видимо, точно знали, куда идти. Нет, перед воротами постоялого двора все же остановились.
– Сюда, сюда, панове, – отделилась от забора фигура. – Прошу…
Скрипнула дверь, забрехал пес, из‑за двери выглянул дюжий слуга с горящим факелом:
– Кто?
– Гости к моему хозяину. Я предупреждал Искендера‑агу…
– А, – слуга смачно зевнул. – И шляются же в такую погоду… Ну проходите, что встали? Ужин, вино?
– Благодарю, они уже ужинали.
– Вот и славно. Покои на втором этаже.
– Знаем.
Вся троица и четвертый – тот, кто встречал – на цыпочках поднялись по лестнице.
– Здесь… Вот эта дверь.
– Он спит?
– Дрыхнет беспробудно, пьяница! Наверное, и не стоит его убивать, можно и так забрать перстень…
– Это не тебе решать… Тсс! Что это? Тьфу, черт. Кошка! Идем.
Чуть слышно скрипнула двреь…
– Дьявол! Ничего не видать, – шепотом посетовал кто‑то. – Взожги‑ка свечу, брат Бенедикт.
Щелкнуло огниво, посыпались искры… вот зажглась и свеча.
Раничев, не раздеваясь, спал на спине, разбросав в стороны руки. Черная рука с зажатым в ней кинжалом метнулась к его груди стремительной тенью…
Иван, словно этого и ждал, не вставая, закатил татю такую плюху, что тот со стоном вылетел в дверь и покатился по лестнице вниз.
– Хороший удар! – выхватив меч, вскочил на ноги Раничев. – Эй, Никодим, Семен, Пронька! Хватай их, покуда не убеждали…
Ночные гости со всех ног бросились наутек, впрочем, никто особо за ними не гнался, Иван даже придержал пытавшегося было броситься в погоню Проньку.
– Стой, паря! Пусть себе бегут, ништо… Никодим, друже, ты главного‑то споймал?
– Споймал, Иване!
– Ну так тащи его сюда… Эвон, Прохор, изволь‑ка полюбуйся‑ка соглядатаем литовским!
Пронька с любопытством посмотрел на дверь, в которую толстый приказчик Никодим с усмешкой втолкнул связанного отрока.
– Аникей?! – удивленно воскликнул Прохор.
– Вот именно, – Раничев – трезвый, как никогда, закрыл дверь и прислушался – со двора доносились крики, видно, проснувшиеся слуги кого‑то азартно ловили.
– Ну, – Иван тяжело посмотрел на сникшего Аникея. – Садись‑ка за стол, отроче, разговор есть.
Пойманный «литовский шпион» со вздохом уселся – а куда денешься? Уж как Раничев действовал мечом – навидался.
– И ты садись, Проша, – Иван посмотрел на слугу. – В ногах правды нет. Итак, Аникей, или как там тебя звать – не важно. Поступим так – я сейчас буду рассказывать, а потом и тебя спрошу кое‑что. Итак… – Раничев вдруг посмотрел на приказчиков. – Что, исстрадались, ребята? Почитай, третий день без вина?
– Как – без вина? – хлопнул глазами шпион.
– А так! – жестко усмехнулся Иван. – Ты небось думал, что я до положения риз упился? Не тут‑то было. Семен, во‑он там, на залавке, кувшинец с кружками, бери все и идите к себе, а я вскорости буду.
– Ясно!
– Только вы там это, не очень. Ато приду – и не достанется.
– Не боись, Иване Петрович! Нешто мы нехристи?
Выпроводив приказчиков, Раничев уселся за стол прямо напротив.
– Ну‑с, начнем… Ты, Прохор, знаешь, что, оправляясь в Кастилию, я постоянно искал вокруг себя литовских послухов – людишек некоего брянского боярина Никитки Суевлева… Что, Аникей, щуришься – знакомое имя? То‑то… Искал‑искал, да так и не выискал – а ведь знал точно, что есть они, обязательно есть, должны быть, не зря же суетился Хвостин… Признаться, поначалу я было подумал – отстали или так затихарилися, что и не сыщешь. Ан нет… Знаешь, Аникей. Когда я впервые на тебя подумал? Что молчишь? Ладно, молчи покуда… Когда увидел золотую монету у того вяза с дуплом – тайного схрона лохматого конокрада Ансельма Лошадника. Знаешь, что эта была за монетка? Английская, корабельник. Точно такие пропали у меня в самом начале пути при загадочных обстоятельствах. Это, конечно, вполне могло оказаться и совпадением… Но вот что вдруг вспомнилось… тот постоялый двор и ты, Аникей, злобный и плачущий после ночного визита разбойника – Ансельма. Странно. С чего бы тебе так убиваться? Что у тебя красть‑то? В этом свете становится чрезвычайно подозрительным появление корабельников у конокрада. У Ансельма их спер Шершень, а сам Ансельм, выходит, у тебя, Аникей. А ты – не иначе как у меня. В общем, вор у вора. Зачем тебе золотишко, парень? Или Суевлев мало платит?
– Золотишко всякому нужно, – согнувшись, будто от удара, буркнул Аникей.
– Ладно, продолжаем дальше. Потом я долго размышлял, пока не пришел к выводу, что не стоит искать литовцев где‑то поблизости, они и так были чрезвычайно близко – ты, Аникей! Сказавшись слугой, ты, конечно, никак не мог рассчитывать на мою откровенность, ведь кроме тебя со мной были и Григорий, и Проша, и монах Никанор, и охранники – Борис и Захарий. Ты постарался убрать их всех… да‑да, именно ты. Признаю, неплохо было задумано, да и исполнение не подкачало. Ты ведь неплохо плаваешь, Аникей, а когда утонул Борис, притворился неумехой – а ведь это ты намеренно подначил его нырнуть и сломать шею.
– Напраслину возводишь, господине.
– Напраслину? – Раничев усмехнулся. – Что ж, слушай дальше. От Никанора и Проньки ты избавился здесь, в Тане, Григорий Авдеев отстал в Солдайе. Схваченный по ложному обвинению как еретик. Какой же он еретик, Аникей? Совсем не похож, ну, пока разбирались, наш корабль уже уплыл далеко. Остался Захарий – ты пытался выдать его пиратам Зульфагара Нифо как знатного человека, и у тебя получилось… получилось бы, если бы не мое вмешательство, ты ведь не мог предположить, что Зульфагар окажется моим старым знакомым. Но бедняга Захарий все ж таки погиб при атаке мавров.
– Вот тут уж моей вины нет!
– Охотно верю! Зато уже на пути домой ты наконец решил расправиться со мной… Почему‑то не захотел ждать… Подговорил доминиканского монаха… а сейчас вот нашел францисканцев… Слушай, а почему перстень?!
– Ты больше ничего не увез из Кастилии, – тихо отозвался Аникей. Смуглое лицо его дышало злобой. – Вам не уйти, все равно не уйти, люди легата расправятся с вами! Как расправились бы и со мной, если б я ничего не добился…
– Люди легата? Так Никита Суевлев, оказывается, вовсе не брянский боярин.
– Я думал, ты догадался раньше, – подросток зло усмехнулся. – Поверь, у легата хватит людей.
– Они знают меня в лицо?
– Не все… Но это тебя не спасет.
– Как знать, как знать… – Раничев тихонько рассмеялся. – А ну‑ка, Аникей, сними свой сапог… Нет, не этот, левый… Ты ведь с ним не расставался во время всего пути… С чего бы? Ну, снимай же, или тебе помочь? – Иван положил руку на эфес меча.
Что‑то шипя, Аникей стащил с левой ноги сапог и бросил его на пол.
Раничев оглянулся:
– Вскрой подметку, Проша.
– Господине!!!
Иван пригнулся… достаточно быстро, чтобы просвистевший мимо кинжал злобно воткнулся в балку.
– А ну, сесть! – рявкнул Раничев, и литовский шпион пригнул голову… сидел, словно затаившаяся змея. – Ну, что там, почитаем… О, латынь!
«Подателю сего следует помогать во всем, как если б я сам просил. Томазо Селла – великий инквизитор Полонии».
– Ах вот как?! То‑то вы разговаривали по‑польски… Значит, Суевлев, оказывается, – инквизитор. И чем это язм, грешный, так заинтересовал святую инквизицию? Ты можешь быть со мной откровенным. Аникей, и не надейся на своих покровителей. Ведь пославшие тебя зададут резонный вопрос – о связях Рязанского князя с кастильским королем Генрихом. И тебе совершенно нечего будет рассказать.
– Святую инквизицию интересуешь не ты лично, – после слов Раничева Аникей явно задумался. – Рязанский князь, Хвостин… да и литовцы тоже требуют пригляда. Ты убьешь меня?
– К чему? Это сделают твои покровители. Впрочем, думаю, ты сделаешь все, чтобы к ним не вернуться… Знаешь, я почему‑то нисколечко не верю в твой фанатизм.
Аникей лишь усмехнулся.
– Поэтому можешь убираться прямо сейчас, – продолжил Иван.
– Господине, не отпускай его! – встрепенулся Пронька.
– Молчать! – Раничев стукнул кулаком по стол. – Убирайся! Я сказал!
Натянув на ногу истерзанный сапог, шпион подобрал упавшую на пол шапку.
– Постой, – уже на самом пороге придержал его Иван. – А зачем вы хотели снять с меня перстень?
– Хоть какое‑то объяснение, – Аникей неожиданно улыбнулся. – В конце концов, это единственное, что ты привез из Кастилии. Значит, за ним и ездил.
– Умен… – сквозь зубы протянул Раничев, слушая, как стучат ступеньки под ногами уходящего шпиона. – Умен…
По крыше все так же неутомимо…

Глава 11
Осень 1405 г. Великое Рязанское княжество. Марево

…колотил дождь.

Не просто дождь, а пополам со снегом. Мерзкая была погода, что и говорить, Иван поплотнее прижался к жене, та застонала во сне, нахмурилась, видно, что‑то худое снилось. Да и самому‑то боярину не спалось – тревожно было на душе, словно бы ждал‑дожидался какой‑нибудь гадости. Может, на погоду было так муторно?
Иван поворочался, встал. В свинцовом переплете окна, сквозь прозрачную слюду, заводил мокроснежную карусель ветер. Выл в печных трубах, буранил на раскисших дорогах холодные глубокие лужи. Хорошо, успели отжаться; непогодь навалилась внезапно – ведь вроде только что сияла красно‑желтой листвой золотая красавица осень, и вот на тебе – снег, дождь, буранище! Хороший хозяин в такую погоду скотину на улицу не погонит, Иван и не гнал, хоть и осталась еще трава на дальних пастбищах. Хватит и той травы, что есть, слава Богу, изрядно селетось запасли сена.
Накинув на плечи однорядку, Раничев полюбовался на спящую жену – в зеленом свете лампадки она казалось русалкой, незнамо как оказавшейся на широком боярском ложе – и тихонько, стараясь не скрипеть половницами (перебрать бы во следующее лето), вышел. Заглянул к детям; нянька, старушка Настена, встрепенулась было, но Иван махнул рукой – спи, мол. Наклонился над кроватками, поцеловал в лоб, сначала Панфила, потом Мишаню, эко, на пальцах‑то у детушек – по‑прежнему черные полосы… как раз там, где обычно носят перстни. Ничего, одну половину дела сладили, даст Бог, сладится и другая.
Выйдя из детской горенки, Иван прошел холодные сени и поднялся наверх в светлицу, тоже холодную, чай, без печки – не топилась, чаду не было, на то и светлица. Поежившись – на холоде почему‑то лучше думалось – уселся за стол в резное кресло, вытащил из сундучка фотографию неизвестной женщины с надписью «Другу Викентию от Нади», серебряный перстень‑печатку с двумя переплетенными змеями. Перстенек‑то работы грубой – и надеть стыдно – верно, таскала какая‑нибудь приблатненная шелупонь. Ну да, Егоза – кажется, так звали парня… А напарника – судя по фотографии – Викентием. Интересно, как пробрались сюда эти людишки? Ведьма говорила – не закрылась дыра. Это что же, получается, любой может ворваться в прошлое из сорок девятого года? А может, случайно все получилось? Да нет… Раничев вытащил гильзу… Нет, не случайно. Они тщательно готовились, вооружились, выбрали жертвы – чтобы наверняка… Золота, серебра и прочего взяли изрядно. И – Хвостин говорил – недавно объявились снова. Одна банда? Или – несколько? Эх, живьем бы кого захватить, потолковать бы… Хвостин. Надо бы съездить, переговорить с думным дворянином – мало ли, вдвоем чего и придумается, Дмитрий Федорович мужик умный. Когда последний раз и виделись‑то? Да недели две назад, когда ездил с докладом после возвращения из чужедальних земель. Коварный иезуит Суевлев – или, как его там? Брат Томазо Села? – какое‑то время подвизавшийся при дворе князя Федора Олеговича под видом брянского боярина, сгинул куда‑то, пропал – скорее всего, что‑то почувствовал и сбежал, гад, неведомо куда. Наверное, в Литву подался. Ну и флаг ему в руки, лишь бы здесь не пакостил.
Иван глотнул из стоявшего на подоконнике корца холодного квасу и задумчиво посмотрел в потолок. Да, к Хвостину нужно было съездить…

Хвостин приехал сам. Неожиданно, после полудня, Раничев как раз собирался немного вздремнуть. Во дворе послышались чьи‑то голоса, крики, лошадиное ржание. Иван поднялся с лавки, глянул с любопытством в окно, увидев въезжавших во двор торговцев – грязные, накрытые рогожками, возы, утомленные кони. Потом присмотрелся – увидал у торговцев мечи, сабли, кольчужки, у кого – и короткое копьецо‑рогатину, понял, что не торговцы то – воины. Сам ухватился за меч да позвал Проньку, чтобы бежал к Лукъяну да поднимали бы воев… И тут увидел Хвостина. Думный дворянин, доверенное лицо и ближайший советник князя Федора Олеговича, был одет в простую сермягу и лисий треух – нисколько не изысканно, наоборот, в таком наряде Хвостин походил на худого посадского человечка – приказчика или мастерового.
Раничев выбежал на крыльцо, кивнул с улыбкой:
– Здрав будь, Дмитрий Федорович. Заходи, заходи, не стой на крыльце‑то, простудишься, чай, не май месяц. Каким ветром к нам?
Позади Ивана, улыбаясь, поклонилась гостю Евдокся.
– Здрав и ты будь, Иване Петрович, – поздоровался Хвостин. – И боярыня твоя… – Он оглянулся. – Пир не закатывай. Так посидим, скоромно.
– Как скажешь, Дмитрий Федорович.
– И вот еще… людишки твои меня не узнали… Так пусть думают – торговцы мы, непогодь переждать завернули.
– Вот как? – Раничев вскинул брови – интересные дела заворачивались. С чего бы это Хвостину так таиться? Случилось что?
– Случилось, случилось, Иване, – усаживаясь на лавку, раздраженно произнес княжий советник. – Пусть нам не мешают. Переговорим.
Раничев выглянул в дверь, приказав Проньке никого не пускать в горницу, самолично налил гостю вина из серебряного кувшина. Себя тоже не обделил – выпили, закусили. Потом – и о делах.
– Снова шалят тати на лесных дорожках! – Хвостин вздохнул. – На позатой неделе пять караванов ограбили, и на этой уже три. Да и хуже дела – уже и до Угрюмова добрались, недавно все семейство златокузнеца Ефимия вырезали. Золото взяли, серебришко, каменья драгоценные.
– А что, раньше таких злодейств не бывало? – недоверчиво покачал головой Раничев. – Вспомни хоть того же Мелентия Гвоздя или Таисью? Или… – он помолчал. – Чего необычное отыскали?
– Да уж отыскали… – гость зачем‑то оглянулся и, пошарив рукой в калите, вывалил на стол пригоршню новеньких сверкающих гильз. – Знакомые штуки?
– Да уж, – задумчиво кивнул Иван.
– В избе убиенного златокузнеца нашли, – пояснил Хвостин. – И сам кузнец убит не совсем обычно… на теле дырки, ровно вилами ткнули… Ну как и у тех, что на Плещеевом озере. Ты, я вижу, не очень‑то удивлен?
– Не удивлен, – Раничев покрутил пальцами одну из гильз. – Признаться, чего‑то такого и ожидал.
Думный дворянин пристально посмотрел на него и усмехнулся в усы:
– Ну‑ну… Я тогда, у Плещеева, заметил, что ты что‑то обо всем этом ведаешь. Признайся – знакомая шайка?
– Почти.
– А что за оружие? Люди слышали какой‑то сильный треск.
– Гм… – Иван задумался. – Нечто вроде ручницы. Слыхал о таком?
Советник неожиданно расхохотался:
– Не только слыхал, Иване, но и стрелять приходилось. Дымно, шумно, опасно, и куда попадешь – никогда не знаешь. У татей, я думаю, оружие получше… Вот бы нам такое раздобыть, а, Иване Петрович? – глаза Хвостина неожиданно блеснули, и Раничев понял – вот почему думный дворянин приехал именно к нему.
– Да‑да, именно потому! – советник словно прочитал мысли. – Ты кое‑что знаешь обо всем этом деле и, ежели что, сумеешь принять верное решение… А такое оружие нам бы не помешало – и желательно побыстрее. Bis dat, qui cito dat!
– Дважды дает, кто быстро дает, – тут же перевел Иван.
– К тому же нужно сохранять тайну, – гость понизил голос и снова оглянулся, словно опасался увидеть торчащие из стен уши. – Суевлев уехал, но это не значит, что в княжестве не остались его люди. А ведь кроме литовцев есть еще и московский князь, и ордынцы, да мало ли… Не нужно, чтобы оружие досталось им!
«Не нужно, чтобы оно вообще здесь вдруг появилось»! – вполне искренне подумал Раничев и поспешно спрятал усмешку. – Сделаю, что велишь.
– А вот над этим сперва надо подумать, – Хвостин глотнул вина и похвалил: – Хорошее. Мальвазея?
– Ордынское.
– Смотри‑ка, научились делать! Есть у меня одна задумка, – советник покривил губы и внимательно посмотрел на Ивана. – Ты ведь в последнее время не часто ездишь в Угрюмов?
Раничев хохотнул:
– Давненько уж не был.
– Стало быть, мало кто там тебя и помнит… А ежели еще и бороду по‑другому подстричь да волосы…
– Уж не узнают, разве что кто‑нибудь из хороших знакомых, хоть тот же Афанасий, что три мельницы и пяток амбаров держит. Ну он мне и поможет на первых порах.
– Человек надежный?
– Вполне…
Хвостин вдруг улыбнулся:
– Когда ехал, знал, что ты не откажешься. Ты по складу – шевалье, найт, рыцарь… или, как там говорят в Кастилии – кавалер?
– Кабальеро.
– Ну вот… Ты – как и я когда‑то – привык к опасностям и авантюрам. Consuetudo est altera natura.
– Уж это точно, – рассмеялся Иван. – Привычка – вторая натура. А вот еще хочу кое‑что спросить.
– Спрашивай!
– Что я буду иметь?
Гость громко расхохотался:
– Молодец, Иване Петрович! Уж на кривой кобыле тебя не объедешь.
– Dixi et animam levavi, – серьезно кивнул Раничев. – Сказал – и душу облегчил.
В конце концов, случись со мной что, лишняя пара‑тройка деревенек Евдоксе с детьми не помешают.
– Оброчники Ферапонтовой обители давно в твою сторону смотрят, – усмехнулся Хвостин. – Вот и бери!
– Что?! – Ивану показалось, что он ослышался. – Ведь это землищи‑то! Уйма! А монастырь?
– А с монастырем разберемся, – серьезно пообещал гость.

* * *

Не прошло и недели, как в Угрюмове появился неприметный странник, из разоренных ордынцами бобылей. Высокий, темно‑русый, с дикой всклокоченной бородищей и длинными, закрывающими глаза, волосами. Одетый в сермягу и лыковые лапти, странник попросил приюта на постоялом дворе, что находился напротив южных ворот. Так себе был дворишко, не из богатых – покосившийся забор, старая коновязь, изба, крытая старой соломой. Да и постояльцы соответственные – мелкая торговая теребень, крестьяне‑оброчники, странники… Бобыль – звали его Иваном – на постоялом дворе прижился. Плотничал – перебрал забор, коновязь поправил – все за миску щей да кусочек ржаного хлебушка.
– Хороший ты человек, Иване, – не мог нарадоваться хозяин – сухонький старичок Митрич – И работящий, и скромный… Чего ж странствуешь? Осел бы, жену бы себе нашел…
– Осесть бы и рад, – пожал плечами Иван. – Да вот только где? Ордынцы лихие деревню мою пожгли, жену‑детушек в полон забрали.
– Ничего, мил человек, не кручинься, – утешил хозяин. – Не один ты такой. Хочешь, так у меня бесплатно живи, уж не обижу…
Иван поклонился старичку в ноги. Так и жил – с раннего утра работал по хозяйству да по плотницкой части, да еще что Митрич попросит – опосля, к обеду, уходил в город – расспрашивал по торжищам купцов, видно, все надеялся отыскать сгинувшее семейство. К частым отлучкам бобыля и Митрич, и все его приживалы – конопатая девка Акулина (стряпуха) да золотушный пацан‑служка Ярема – постепенно привыкли, и Ивана жалели – эвон как убивается человек, все на что‑то надеется.
– А на что надеется‑то, ась? – в отсутствие Ивана выговаривал старик приживалам. – Нешто семейство свое отыщет? Тю… Сгинули, поди, все давно в полоне басурманском. Эх, бабу бы ему найти… От хоть тебя, Акулинка!
Стряпуха зарделась:
– Да ну тебя, Митрич.
– Нет, ты подумай, дурища! Ну беден он, что и говорить – бобыль. А ведь старательный – оградку поправил, коновязь – путь, не так хорошо, как плотник бы сладил, а ведь все же лучше, чем раньше было. Ты счастья‑то свово не упускай, девка, а то ить так и будешь бобылкой до старости… старость‑то, она быстро придет… Ох, – старик закряхтел и посмотрел на небо – ветер разогнал скопившиеся было с утра тучи, проглянуло солнышко – хоть и не грело уже, да все равно веселей. Во дворе и рядом, на улице, шуршали под ногами бурые опавшие листья, не сегодня‑завтра ждали заморозков.

Раничев распрямил плечи и, подозвав пробегавшего мимо мальчонку‑сбитенщика, бросил тому медяху, с удовольствием испив горячего варева. Хоть и солнечно стало, да ветер‑то дул прохладный, осенний. С первый делом – жильем и легализацией – сладилось на удивление быстро, да не могло не сладиться, постоялый двор выбирали тщательно, еще вместе с Хвостиным. Так что крыша над головой была, имелся и простор для операций – Иван не зря приучал старика Митрича к своим частым отлучкам. Пора было браться за дело – а вот с этим пока не везло. Тишь да благодать стояла в залитом холодным осенним солнцем Угрюмове, никаких тебе дерзких налетов, ничего, даже кошельки на торжищах, и те не срезали.
Натянув на глаза треух, Раничев неспешно прошелся по торговой площади, раскланиваясь со знакомыми торговцами. С недавних пор знакомыми – вес они, естественно, знали Ивана, как бобыля, прижившегося до весны у старика Митрича. Пока Бог миловал – со старинными знакомцами Раничев не встречался, один раз только, издали, видал Афанасия, естественно, не подошел – Афанасий, уж это так был, на всякий случай. Пока никакого случая не представлялось…
Какой‑то чернявый парень, проходя, невзначай толкнул Раничева в спину, Иван оглянулся было – и похолодел, увидев перед собой Аникея! Ну да, это был именно Аникей, неудавшийся иезуитский шпион – смуглый, смазливый, темноглазый – в справном кафтане, в тех же самых щегольских сапогах… Вот, подошел к одному из торговцев, поклонился:
– Здрав будь, дядько Федосей!
– А, Аникеша, – обернулся торговец. – Ну постой тут, за рядком, а я пройдусь до корчмы, пообедаю.
– Как торговлишка, дядько?
– А, – торговец – кажется, он торговал деревянной посудой – ложками, мисками, туесами – махнул рукой. – Ни шатко ни валко.
Молодец! Подумав про Аникея, Раничев покачал головой. Ловко устроился. Сразу – в приказчики. Или парень и раньше знал этого торговца? Вообще следовало быть осторожнее. Оглянувшись по сторонам. Иван вдруг увидал кучку что‑то горячо обсуждавших людей – мастеровых и торговцев, ага, вот и дядька Федосей остановился послушать новости. Подошел и Иван.
– …змеи подколодные! И как Господа‑то Бога не боятся? Этакое сотворить!
– А что случилось‑то?
– Да уж случилось. Федьку‑перекупщика вчерась ограбили. Ну того, что злато да серебро кузнецам возит.
– Да у Федьки ж охрана – молодец к молодцу! Косая сажень ребята.
– Всех положили, вот тебе и сажень! Так и пролежали до самого утра один к одному.
– Иди ты!
– Вот тебе и иди…
– А я давно говорю, тати завелись на посаде, тати!
– А где напали‑то?
– Да на пустыре, возле старой башни.
– И что – никто ничего?
– Да собаки лаяли…
Послушав еще немного, Раничев отошел в стону и, не оглядываясь, направился на постоялый двор.
– Ну как? – пряча в уголках глаз насмешку, по привычке поинтересовался Митрич. Иван лишь вздохнул, изображая печаль, и грустно развел руками.
– Садись, – старик кивком указал на стол. – Поснидаем. Акулина, тащи щей! Ярема где?
– Во хлеву, со скотиной.
Митрич удовлетворенно кивнул, кроме собственно постоялого двора, он, как и многие, еще держал двух коров с теленком, поросят и домашнюю пиццу, а по весне распахивали небольшой огородик, засевая его репой, огурцами, капустой и прочими овощами.
Похлебав пустых щей, Иван запил забористым квасом и, прихватив из‑под лавки молоток и гвозди, вышел на улицу:
– Пойду, воротка излажу, а то что‑то вроде как покосились.
– Давай, – залезая на полати вздремнуть, благостно кивнул Митрич.
Выйдя во двор, Раничев, щурясь о солнца, направился к воротам – не то, чтобы они требовали немедленного ремонта, так, кое‑что подправить, а заодно обдумать услышенную на торгу новость.
Пару раз стукнув молотком по гвоздю, Иван присел на лежавшее у ворот бревно. Итак, вот он, новый дерзкий налет. Действительно, дерзкий – ограбленный Федька‑то был не простым офеней, а контрагентом местных ювелиров. Доставлял им золото, серебришко, камешки – охрану имел соответственную, да и о том, чем занимается да когда и куда едет – не болтал почем зря, мужиком был хитрым, прижимистым. Значит, кто‑то оказался более хитрым. Свои? Или пришельцы? Оглянувшись, Раничев вышел за ворота и поспешно направился к старой башне – не так и далеко было идти. Пройдя Кузнецкую слободу, он свернул в безымянный переулок – узкий и сильно пахнущий навозом – и, обойдя башню, выстроенную еще во времена Ярослава Мудрого, выбрался на пустырь. Огляделся – нет ли стражников или дьяков, такое убийство – это не хухры‑мухры! Все должны зашевелиться, и дьяки, и воевода. Иван на миг пожалел, что не может просто зайти на воеводский двор и все узнать – Хвостин не исключал, что воевода связан с литовцами, и, вполне вероятно, так оно и было, вернее, могло быть.
Иван отыскал таки подсохшие бурые лужицы – ага, вон и кусты примяты, а вон и чья‑то слетевшая с головы шапка. А гильз‑то вокруг не видать! Раничев облазил все кусты, исцарапался, но так и не нашел ни одной гильзы. Интересно… Что же, выходит, пустышка? Или через Проньку – предусматривался и такой вариант – запросить Хвостина, чтобы срочно прислал кого‑нибудь осмотреть трупы? Нет, вряд ли Хвостин успеет. Да и до связи еще три дня – Пронька придет в пятницу, будет дожидаться у торга. Нет, не успеть… Поискать еще? Иван опустился на колени, и вдруг услышал свист. Обернулся – свистел мальчишка лет десяти, мелкий, с грязной хитроватой рожицей, чем‑то похожий на нахохлившегося воробья.
– Не свисти, пацан, денег не будет, – поднимаясь на ноги, усмехнулся Раничев.
Пацан нарочно свистнул, приложив к губам что‑то блестящее, и, показав язык, сверкая пятками, помчался в кусты.
– Эй, парень! – вдруг осенило Ивана. – А ну постой!
Он нагнал пацаненка в три прыжка, схватил за шкрябень. Мальчонка заплакал:
– Пусти‑и‑и, дяденька!
Иван молча показал кулак, и пацан тут же притих.
– Ну‑ка, свистни еще, – попросил Раничев.
Мальчишка поднес к потрескавшимся от ветра губам зажатую в кулаке гильзу…
– Где взял?
– А вона нашел, за башней!
– Что, только одну? – Иван удивленно взглянул на парня.
– Не, дяденька, – засмеялся тот. – Тамоку много таких было… Ребята все разобрали – эки свистульки. Три таких завсегда на лошадиную бабку обменять можно!
– Да ладно врать‑то!
– Христом Богом клянуся!
– Послушай‑ка, – задумчиво протянул вдруг Иван. – Серебряху заработать хочешь?
– Ну? – шкет оживился.
– Загну! – Раничев щелкнул его по лбу. – Вот что, спроси у пацанов, кто, где, и когда отыскивал вот такие штучки, – он показал на гильзу.
– Всего‑то? – улыбнулся мальчишка. – А ты не обманешь, дяденька?
– Не обману, не переживай, чадо! Вот тебе задаток, – Иван протянул пацаненку несколько мелких медных монет. – Завтра, сразу после вечерни, жду тебя у часовни Зосимы‑старца.

Пацан не обманул, пришел. Вручив парню серебряную денгу, Раничев опасался теперь, как бы не забыть все сообщенные сведения, весьма неожиданные. Складывалось такое впечатление, что гильзы были разбросаны буквально по всему городу, от северных ворот до южных. Правда, не так их было и много… Да и гильзы‑то – из под пистолетных патронов, вовсе не обязательно выстреливать такие из ППШ. Да ежели по таким приметам искать – к лету не сыщешь. Что же делать‑то, однако? Что же делать?
А ведь они должны как‑то получать информацию! Не святым же духом вызнали о Федьке? Значит, иногда они все же выбираются в город, возможно даже, из чистого любопытства, с кем‑то встречаются, может быть, даже запросто ходят по улицам в свободное от грабежей время. Есть у них где‑нибудь свой человечек? Очень даже возможно. А возможно и нет. Ведь сам‑то он, Раничев, почерпнул все сведения об убитом Федьке и ювелирах, просто‑напросто шатаясь по рынку. Почему бы и тем так не сделать?
Назавтра, обнаружив на торжище давешнего знакомого шкета – звали его Васькой, Иван незаметно позвал пацаненка. Встали у последних рядков, Васька глядел радостно, с надеждой на еще одну серебряху за пустяшную просьбу. И ведь не обманулся!
– Что значит «странные», дядечка? – задумчиво наморщив нос, переспросил он.
– Ну, такие, не похожие на всех.
– Немцы, что ли?
– Сам ты немец, говорю же – непохожие.
Раничев неожиданно рассмеялся, больно уж их разговор напоминал знаменитый диалог из фильма «Джентльмены удачи».
Даже Васька удивился:
– Чего лыбишься, дядя?
– В общем, так, – оглянувшись, Иван наклонился к мальчишке. – Сам или через дружков своих, но вызнай – мало ли, кто слова какие непонятные произносит или ведет себя не так, как все. Где угодно – на улице, на торжище, в корчмах… Заплачу щедро, понял?
– Да уж как не понять?! – пацан весело сверкнул глазенками. – И не жаль тебе серебрях, дядько Иван?
Иван улыбнулся:
– Для хорошего дела не жаль. Ну беги, чего встал?
– Завтра тут же встретимся?
– Ишь ты, быстрый зело. К завтрему вряд ли успеешь. Давай дня через три, на Параскеву Пятницу.
– На Параскеву? Договорились, дядько Иване!
– Не забудь только.
– Да уж не забуду – Параскевия Пятница – Христовым страстям причастница!

В пятницу, четырнадцатого октября, в месяц грязник или позимник, как его еще называли на Руси, на Преподобную Параскеву, уже после вечерни Раничев получил требуемые сведения и, честно расплатившись с Васькой, побыстрее поспешил на постоялый двор – там он давно уже отгородил себе угол за печкой – небольшой столик да покрытая сварой собачьей шкурой лавка. Дождался, пока хозяин уснет – да и чего дожидаться‑то было? – Митрич, едва пришел из церкви, так и завалился спать, не снимая сермяги. Умаялся, видать, дед, да еще и выпил. Иван зажег от печных углей вставленную в светец лучину, прислушался. За стеной, укладываясь, возились постояльцы, приехавшие в город к празднику – мастеровые‑оброчники из близлежащих вотчин, крестьяне, привезшие на рынок нехитрую снедь, пара странствующих монахов. Слышно было, как один из странников – Иван запомнил уже его скрипучий, чуть надтреснутый голос, строго отчитывает Акулину:
– Ой понапрасну ты прясть вздумала, девка, ой понапрасну! Греха не боишься?
– Эт в чем же грех‑то?
Раничев так и представил, как сейчас подбоченилась Акулина – девка вполне здоровенная, из тех, что коня на скаку остановит и в горящую избу войдет. Ой, монашек, монашек, по лезвию ходишь. Не дай Боже, осердится девица, так треснет – долго потом кувыркаться будешь! Как тот заезжий лошадник, что третьего дня охальничать вздумал. Сразу за ворота вылетел, паразит, да еще не сразу и встал – удар у Акулины сильный! Всем взяла девка – и сильна, и статна, и не зла, и прясть да стряпать умеет, только вот ума Бог не дал – хоть, может, то и к лучшему? Для такой жизни – стряпать да с печкой возиться – к чему большой ум‑то? Раничев с Акулиной ладил, хоть и видел, как та, науськанная Митричем, старалась понравиться – то положит в миску кусок понаваристей, то невзначай прижмется. Добрая девка, хоть и не во вкусе Ивана – больно уж мощная, почти что без талии фигура, здоровенная грудь и круглое курносое, усыпанное многочисленными веснушками, лицо… впрочем, вполне милое. Воспитанная истинно в народном духе, Акулина, несмотря на то, что ей вот‑вот должно было стукнуть семнадцать, истово блюла свою честь, чем очень гордилась, и Раничев не без основания полагал, что тот, кто порушит эту девичью честь, и будет первым (а может, и единственным) кандидатом в супруги.
– В чем грех‑то, спрашивашь, дева? Сказано ведь, на Параскеву Пятницу прясть нельзя, только шить, а ты вон, окстись, с прялкой.
– Нешто прясть нельзя? Что‑то не помню такого.
– Дура, так и не помнишь! Тьфу ты, прости, Господи.
– Чудной ты, монашек, – Акулина заливисто засмеялась, вообще девкой она была незлобивой.
– Ага, – зло заскрипел странник. – Ты посмейся еще, дщерь неразумная, посмейся. Да только помни – кто в пятницу много смеется, тот старости много плакать будет!
– Дожить еще надоть до старости‑то, – вполне резонно отозвалась Акулина и смачно зевнула. – Пойду я. Поздно уже, спать пора.
Раничев уже давно разложил на столе заостренное гусиное перо, плошку с приготовленными из сажи чернилами и кусочек пергамента, аккуратно отчищенный острым скребком от всех прежних записей. Полученную от Васьки информацию требовалось поскорее осмыслить, и для наглядности Иван решил отобразить ее на пергаментном листке – так ему лучше думалось. Итак…
1. Крестящийся невпопад мужик в узких портках, с длинными, «словно у расстриги‑попа», волосами.
2. Парень с широким лицом в плоской шапке и картинкой на запястье.
3. Девка со стеклами на глазах – в очках, мать ее!
4. Немец, в калите которого полно «шуршащих бумажек»
Больше пока никаких подозрительных лиц Васька не заметил, да и эти, похоже, не стоили заплаченных за них серебрях, хотя, конечно, очки и татуировка наводили на определенные мысли. Васька сказал, что и широколицего парня, и девку, и немца, и длинноволосого частенько видят на торжище.
– Не спишь, Иване?
Раничев едва успел сгрести со стола пергамент и быстро задул лучину.
– Кто здесь?
– То я, Акулина…
– А… Чего же не спишь?
– Да неохота.
– Как так – неохота?
– Да так…
Акулина уже втиснулась в пространство между стеной и печкой:
– Иване, давай вместе не спать.
– Нет уж, мне завтра с утра в гостевой печь перекладывать – дымит, – быстро соврал Иван.
– Дымит? Чтой‑то не видала…
– Глядела плохо. Знаешь что, Акулина‑девица?
– Что, Иване?
– Давай‑ка на Дмитрия Солунского на дальний торг сходим.
– Это к немцам, что ль?
Раничев усмехнулся – «дальним» здесь называли «большой» рынок, располагавшийся у самой пристани, где частенько торговали иностранные купцы – «немцы».
– Ну да, туда. Там, знаешь, какие качели бывают? И пряники вкусные… Угощу тебя!
– Ой, славно, Иване! А Митрич отпустит?
– Куда он денется?
– А…
– А сейчас спать иди. Иди, иди, Акулина. Поздно уже.
– Ну… покойной ночи, Иване.
– Покойной ночи.
Раничев перевел дух – вот ведь, принесла нелегкая. Он растянулся на лавке. К завтрашнему дню нужно было выспаться, предстоял трудный день – проверка всех сообщенных Васькой сведений.
Которые, как и подозревал Иван, на поверку оказались никуда не годными. Тот, волосатый, что невпопад крестился, оказался поляком‑католиком, приказчиком какого‑то купчины из Трубчевска. Широколицый парень и в самом деле имел татуировку – зеленоватую русалку… наколотую в Ревельской корчме во время плавания с новгородцами. Девка – дочка боярина Николая Игнатьевича – точно носила очки, выписанные боярином из Генуи через сурожских купцов, ну а «шуршащие» бумажки в кошеле немца оказались обычными банковскими векселями.
Пролет! Пока все – впустую.
Раничев долго думал и решил немного подтолкнуть татей. Была на окраине города одна недавно выстроенная из сосновых бревен церквушка – святого Николая Угодника. Купец – ее покровитель – недавно умер, и церковь явно испытывала недостаток в средствах, хотя по городу ходили упорные слухи, что сын купца, давно подавшийся за счастьем в Москву, обещает исправить столь незавидное положение храма – починить крышу и даже обновить иконостас.
На следующий день Иван – как лично, так и через Ваську с орущей оравой дружков, на всех углах заговаривая с незнакомыми людьми – торговцами, плотниками, крестьянами, принялся распространять слухи о том, что в церковь Николая Угодника со дня на день должны привезти из самой Москвы икону греческого письма, Богородицу в золотом, усыпанном драгоценностями, окладе. Проньке во время условленной встречи было велено сообщить обо всем Хвостину, чтобы тот побыстрее прислал воев, и имитировал привоз иконы в храм. Сам же Иван пока присматривал за церквушкой и лично, и через Ваську с огольцами. И, как оказалось, не зря!
Был уже не то чтобы вечер, но уже и не день, так, что‑то между – еще не темно, но и не так, чтобы светлым‑светло, можно сказать – почти что смеркалось. Раничев как раз возвращался с кузницы, куда ходил за воротными петлями для хозяйского амбара, как на полпути к нему подбежал Васька:
– Шарится какой‑то у церквы! Рожа – во!
Васька показал руками, какая была рожа – выходило, что целый арбуз:
– Подбородок бритый, усы тонкие, словно у ляха… Спрашивал у пономаря про икону. Мол, когда привезут? Пономарь сказал, что скоро.
Раничев усмехнулся: что сказал пономарь, он и так знал, не зря ведь загодя проинструктировал да сунул пару дирхемов. Клюнули! Клюнули! Значит, вскорости следует ждать нападения. Или – опять пустышку тянем?
– А куда этот усатый потом пошел? – поинтересовался Иван.
– Да никуда, – шкет шмыгнул носом. – Он сейчас там, у церквы, дьячка ждет зачем‑то.
– Ну‑ну… Ждет, говоришь?
Иван решительно повернулся и направился к церкви Николая Угодника. Вокруг было пусто – ни ребят, ни усатого.
– Ну? – Раничев с укоризной посмотрел на Ваську.
– Да здесь он был, ей‑Богу! Может, в церкву зашел? Или во‑он, в амбарец?
Из амбара, крепкого, каменного, что стоял невдалеке от церкви – в нем, как видно, хранились дрова – и впрямь доносились чьи‑то громкие голоса. Иван подошел ближе, заглянул в распахнутую настежь дверь – в глубине амбара, сидя на дровах, о чем‑то спорили двое – молодой парень и чрезвычайно худой мужчина, чем‑то напоминавший того самого доминиканского монаха, с которым Раничев столкнулся во время плавания в Кафу. Судя по одежке – старые, подпоясанные пеньковыми веревками, рясы – и парень, и мужик были наняты церковным причтом для колки дров – топоры валялись тут же.
– Пономаря не видали? – торопливо спросил Раничев.
– Ой, дядечка! – за спиною заверещал вдруг Васька, но Иван даже не успел обернулся, как его грубым пинком втолкнули в амбар, прямо под ноги вскочивших мужиков, обутых в кирзовые сапоги.
– Вот тот шкет, Силыч, что за нами глазенками шарил, – сверкнув железной фиксой, усмехнулся молодой парень, обращаясь к кому‑то, что смутно маячил в дверях. Иван все ж таки извернулся, ну как же, у входа стоял мужик с круглым лицом и тонкими усиками.
Худой пнул сапогом брошенного на пол Ваську и хмуро посмотрел на усатого:
– И что с ними делать?
– Да ничего, – усатый нехорошо ухмыльнулся и сунул руку за пазуху. – Заприте пока в амбаре.
– Ну хоть так, – расслабился Раничев. Из амбара не так то уж и трудно было выбраться, тем более мужики, уходя, оставили на полу топоры!
– Пока, ребята, не кашляйте! – выпустив своих, усатый прикрыл дверь и, выхватив из‑за пазухи небольшой шарик, швырнул его в амбар, быстро укрывшись за каменною стеною.
Прямо перед собственным носом Иван с ужасом увидел гранату с выдернутою чекой!
– Ва мелиск ха ти джихари…
Раздался оглушительный взрыв, и ярко‑оранжевой пламя вырвалось из…

Глава 12
Осень 1949 г. Угрюмов. Дом с мезонином

Увидеть реку, подойти к реке,
К воде спуститься, над водой нагнуться,
И зачерпнуть, и в город свой вернуться…
Андрей Макаревич

…узких дверей амбара.

Иван пришел в себя минут через десять, а может, и поболе того, и первым делом внимательно осмотрелся. Он лежал на холодной, усыпанной хвоей, земле, посреди небольшого ельника, кругом было как‑то мокро, склизко, противно, хотя ни дождя, ни снега не наблюдалось – небо над зелеными кронами елей было голубым, высоким и чистым. Совсем рядом, у большой коричневой лужи, радуясь осеннему солнышку, чирикали воробьи.
Раничев поднялся на ноги – местность явно не походила на амбар, да и церкви поблизости не было… А ведь, похоже, получилось! И вдруг сразу пронзила мысль – Васька! Он‑то что, выходит, взорвался? Или тоже где‑нибудь здесь, в ельнике? Лежит, бедняга, истекая кровью.
Иван тихо позвал:
– Васька! Эй, Васька, ты здесь?
Ответа не было, у лужи все так же чирикали воробьи, а откуда‑то справа послышался шум мотора. Ну точно, получилось!
Раничев обшарил весь ельник и, не обнаружив мальчишку, вышел на лесную дорогу. По узкой глинистой колее, натужно рыча двигателем, медленно пробирался грузовик – «ЗИЛ» или, вернее – «ЗИС», с мордой, как и у поставляемого во время войны по ленд‑лизу «Форда». А может, это и был «Форд», не суть – в кабине сидели двое, но кузов был пуст, и Иван, не подумав, вышел из‑за деревьев и взмахнул рукой. Оба – водитель и сидящий рядом с ним узколицый мужичок в кепке – разом посмотрели на Раничева и как‑то испуганно переглянулись. Двигатель заурчал еще громче, и грузовик, завывая, словно немецкий пикировщик, выбрался из лужи на бугор и, резко прибавив ходу, исчез за ельником, на прощание обдав Раничева угарным бензиновым чадом.
– Вот козлы! – сплюнул Иван и тут же подумал, что и сам на месте водителя вряд ли бы подобрал по пути подозрительного бродягу. Да‑да, бродягу – именно так и выглядел Раничев: длинные нечесаные волосы с застрявшими в них еловыми иголками, растрепанная борода, подпоясанный веревкой зипун из рваной сермяги, на ногах – лапти. Да‑а… артист погорелого театра. Ничего не скажешь, хорош бы он был, объявившись в таком виде в людных местах. Да еще и без документов – загребли бы сразу. Одно успокаивало – грузовик‑то был явно из послевоенного времени, что, впрочем, можно было бы очень даже просто узнать и поточнее – купив в городском киоске любую газету. Купив… Попробуй‑ка, попади теперь в город, вернее – попробуй не попадись! Раничев вовсе не планировал столь поспешно выпасть из начала пятнадцатого века, а потому с собою ничего не прихватил – даже денег, найденных в карманах убитого Викентия. Да, именно так его завали. Кроме денег, там еще была серебряная печатка грубой работы и фотография какой‑то молодой женщины с надписью – «Другу Викентию от Нади» и датой – 15.05.49. Значит, пятнадцатого мая… А сейчас, должно быть, середина октября. Викентий был убит летом, значит, с тех пор о нем ни слуху, ни духу. Так‑так… А что если… Нет, вряд ли получится – где ее найдешь, эту Надю? Она вполне может оказаться приезжей. И все же… И все же стоит попробовать – пожалуй, это пока единственная возможность. Хотя, конечно, в крайнем случае можно отыскать прежних знакомых, знакомых, так сказать, по прошлому появлению – Тихона Иваныча, председателя колхоза имени четырнадцатого партсъезда, товарища Артемьева – начальника пионерского лагеря и профсоюзного лидера лесохимического завода, да мало ли… Но это, конечно, в самом крайнем случае. И вообще следовало быть предельно осторожным, не нарваться бы на следователя или милицию – ведь те на полном серьезе считали Раничева причастным к ограблению исторического музея! Как давно это было… Иван усмехнулся – ну да, давно, как же! Это для него три года прошло, а здесь – всего‑то месяца три. Да, надо осторожничать – но и в лесу сидеть нечего, нужно выходить на бандитов. Вот и попробовать через эту Надю, Бог даст – повезет. Где же располагалось фотоателье? Где‑то на Курдюмова – впрочем, отыскать не проблема, не так уж и велик город. Главное – раздобыть одежду, деньги, пристанище на первое время. А где это все раздобудешь‑то? Не кистенем же махать в конце‑то концов? Да и нет его, кистеня, один нож только.
Иван посмотрел в быстро темнеющее небо с первыми проблесками звезд. Где‑то далеко в лесу завыли волки – их только и не хватало для полного счастья. Раничев передернул плечами и решительно зашагал по грязной колее в ту сторону, куда только что уехал грузовик. Минут через двадцать быстрой ходьбы ельник закончился, потянулись березки, а где‑то впереди отразились в реке желтые огни города. Иван немного постоял, выбрался на шоссе и, выдохнув, направился к мосту, словно заяц, прячась в кустах при первом же свете фар. Машин, правда, попалось не очень‑то много – пара грузовиков, пустой трофейный автобус да «эмка» какого‑то средней руки начальника. Все машины ехали в город, лишь одна полуторка с кучей мусора, надсадно ревя, завернула в лес. Мусор… Раничев проводил машину задумчивым взглядом. А там, в лесу, рядом наверняка свалка. Свалка… Свалка! Эврика!
Едва дождавшись, когда полуторка – уже с опустевшим кузовом – чихая двигателем проедет назад, Иван быстро пошел к лесу и почти сразу же наткнулся на городскую свалку. Оглянулся и, не ощущая никакой брезгливости, принялся быстро рыться в отбросах. Обнаружил какое‑то тряпье, старый продавленный диван, сгреб все это в кучу, накрыв сверху несколькими листами картона и обломками ящиков, после чего забрался в импровизированную нору и с удовольствием вытянул ноги. Было довольно прохладно – но ничего, терпеть можно, вот еще бы перекусить кое‑чем – и совсем бы здорово. Раничев вздохнул, хорошо понимая, что никакой перекус ему пока не светит, и постарался поскорее заснуть. Пару раз его будил лай бродячих собак, но, похоже, псы были сыты, так как к убежищу Ивана не подходили, а лишь опасливо тявкали.
Раничев проснулся утром, едва посветлело – на удивление бодрый и выспавшийся. Наскоро разомнувшись, он поднял валявшуюся на земле палку и принялся шарить по свалке, старательно откладывая в сторону те вещи, которые, по его мнению, вполне могли пригодиться. Старая велюровая шляпа, кашне, пальто с прожженным воротником, несколько вполне крепких ботинок – можно было подыскать пару. Больше, правда, ничего не попалось, кроме совсем уж рваных диагоналевых брюк да пиджака с продранными локтями. Пиджак Раничев, подумав, взял, а вот брюки – порты – решил пока оставить свои. Померив, отыскал‑таки и обувь – правда, от разных пар, но ничего, сойдет за не имением лучшего.
Найденные вещи Иван не одел сразу, а отойдя в лес, развесил на ветках проветриться – слишком уж специфически они пахли. Дождя, похоже, не ожидалось, над дальним лесом вставало желтое солнце. Дул бодренький ветерок, срывая с деревьев последние листья, слева, от города, тянулся густой черно‑зеленый дым лесохимического завода. Раничев еще немного порылся на свалке, отыскав ржавый железный прут, во‑видимому, когда‑то являвшийся частью какой‑нибудь ограды. Прут этот мог очень даже пригодиться в задуманном Иваном деле, для осуществления которого требовались еще темнота, некоторая дерзость ну и немного везения.
А что, если попробовать вернуться, экипироваться как следует? Иван потрогал висящие на гайтане перстни. Покачал головой… Нет… Еще не факт, что можно будет быстро выйти на след бандитов – они наверняка теперь затаились. Да и покойный ад‑Рушдия предупреждал, что два перстня – ничто, нужен третий. Третий! Вот его‑то и надо искать, раз уж он, Иван, уже здесь!
Раничев все‑таки произнес заклинание – так, на всякий случай, попробовать… Не сработало. Ну значит, так тому и быть.
Побродив по ближайшему лесу, Иван наткнулся на небольшое болотце, полное клюквы, и с удовольствием поел кислых, сводящих скулы, ягод. Хоть что‑то. Потом Раничев немного полежал в своем убежище, даже вздремнул, а затем, как стемнело, одел пальто и шляпу и, насвистывая что‑то бодрое, быстро пошел в город. Теперь он уже не чурался проезжавших мимо машин – длинные волосы были не очень‑то видны из‑под шляпы и поднятого воротника пальто, лишь, услыхав треск мотоцикла, все‑таки нырнул в кусты – на мотоцикле вполне мог передвигаться какой‑нибудь участковый и проверить у подозрительного лица документы. Но Бог миловал, пронесло.
Иван добрался до города безо всяких приключений, где была нужная улица – примерно помнил, а потому шагал уверенно, ничего ни у кого не спрашивая, лишь старался держаться плохо освещенных улиц. Ага, вот, кажется, здесь! Ну да – в точку. Качающийся на ветру фонарь выхватывал из темноты часть двухэтажного кирпичного дома, покрытого светло‑бежевой штукатуркой – небольшое крыльцо, дверь, закрытую железным засовом, и темно‑синюю вывеску:

Угрюмовский райпотребсоюз
Фотоателье № 3
Часы работы – с 10.00 до 19.00
Обед с 13.15. до 13.45
Выходной день – воскресенье

Рядом, в витринах из толстого бэмского стекла виднелись многочисленные фотографии и выцветший на солнце плакат «Граждане, подписывайтесь на облигации госзайма!».
Подписаться, что ли? Иван ухмыльнулся и, зайдя за угол, принялся терпеливо ждать. С окраины, со стороны химзавода, раздался гудок, возвещающий конец смены. Вскоре напротив фотоателье, у остановки, остановился автобус, выпуская людей – рабочих с вечерней смены. Послышались смех и пьяная ругань. Наконец голоса удалились, и Раничев осторожно выглянул из‑за угла – пусто! Лишь фонарь все так же горит, гад… Рядом с фотоателье располагался уютный особнячок с лепниной – городской отдел загс, за ним – жилая четырехэтажка, а напротив – трехэтажное здание школы. В принципе, никаких неожиданностей не должно было быть – в жилых домах уже гасли огни, рабочий люд укладывался спать рано.
Иван живо снял с шеи кашне, заложил в него подходящий по весу камень, вышел из‑за угла и, воровато оглянувшись по сторонам, раскрутил импровизированную пращу, как учил когда‑то Лукьян.
– Чпок!
Висевший напротив ателье фонарь разлетелся на мелкие осколки. Откуда‑то послышались быстрые шаги, и Иван шустро убрался обратно, увидев, как со стороны жилого дома к школе направляются трое парней с красными повязками на рукавах. Дружинники… Или как их здесь называли? Члены бригады содействия милиции – бригадмильцы!
– Шпана проклятая, – подойдя к остановке, выругался один из парней, здоровый. – Не дают им покоя эти фонари. Моя бы воля – сажал бы за рогатки!
– Ну это уж ты слишком, Коля, – возразил ему другой, с небольшими усиками. – Ежели за рогатки сажать, так это всех нормальных пацанов пересажать можно, кроме всяких там очкариков да тех, кто на скрипках пиликает.
– Сразу видно, Паша, не любишь ты музыку! – вступил в разговор третий. – Скрипка – это же здорово! Паганини там, Вивальди… А Моцарт, скрипичный концерт – такой красивый!
– Тю, Моцарт? – Паша мелко захохотал. – Ты, конечно, меня извини, но если кто его и слушает, так только интеллигенция хренова, космополиты.
– Они, Паша, джаз слушают.
– А, какая разница? Я так вот народные песни люблю – хоть ту же Русланову…
– Русланову?! Так ее уж год, как арестовали! Вместе с мужем, врагом народа.
– Да, Павел, какой‑то ты у нас идеологически неподкованный товарищ…
– Кто не подкован, я?!

Дождавшись, когда спорщики скрылись за школой, Раничев быстро подошел к двери ателье и ловко сковырнул навесной замок прихваченным со свалки прутом. Получилось как по маслу – с первого раза. Жалобно скрипнув, замок вытащился вместе со штырем – отлично!
Иван немного выждал, хотя визуально сигнализация не обнаруживалась – да ее, наверное, и не было, ну что там охранять‑то, банки с проявителем или фотобумагу? Все тихо… Раничев потянул на себя дверь и, быстро юркнув внутрь, оказался в небольшой комнате с вешалкой у стены и большим квадратным фотоаппаратом с гармошкой, стоявшим посередине на треноге. Больно ударившись коленом о фотоаппарат – не больно‑то различишь в темноте – Иван огляделся. Где здесь могли храниться негативы? И хранились ли? Или их отдавали заказчикам вместе с фото? Ну, наверное, все ж таки немногие брали – если сам не фотолюбитель, к чему негатив? Ага – слева от входа Раничев заметил дверцу, дернул и, тщательно прикрыв ее за собой, нащупал на стене выключатель. В комнатке пахло химикатами, окно, похоже, было завешено плотной шторой или его тут вообще не было. Решившись, Иван включил свет – почему‑то красный, впрочем, ясно – почему. Длинный, накрытый черной клеенкой, стол, пара увеличителей, ванночки, на веревке, под потолком, пленки – широкие, с негативами шесть на девять. Интересно, где же пластинки? Раничев распахнул навесной шкаф – химикаты, пачки фотобумаги, фигурный фотонож на чугунной подставке… а вот, кажется, и негативы – расставлены один к одному в картонных ящичках. Видно, фотограф – аккуратист. Не может быть, чтобы у такого да не было все подписано, пронумеровано. Иван наклонился… Ну так и есть, вон прямо на коробках выведено чернилами – «архив», «01.06. – 30.09», «01.04. – 31.05».
Так‑так, посмотрим! Вообще нелегкая работа – идентифицировать негатив по виденному когда‑то портрету, да еще при красном свете… Впрочем, почему же при красном? Окно‑то ведь зашторено вполне надежно, прямо светомаскировка. Иван отыскал еще один выключатель – ага, да будет свет! Теперь дело пошло быстрее – просматривая на свет, Раничев просто откладывал в сторону явно мужские или детские изображения, оставляя лишь женские – кажется, на фото была накладная коса… впрочем, тут у всех накладные косы. Всего подходящих негативов оказалось четыре. Иван еще раз внимательно пересмотрел их, с сомнением отложив в сторону женщину в шляпке, та ведь вроде была без шляпки, только с косой. А вот и адреса, нацарапаны в углу негативов иголкой, и даже фамилии:
– Адашьянц, Сов. 49–9.
Советская, значит. Недалеко.
– Иванова, Профсоюзов, 18, Лебедева, Героев‑полярников, 22.
Улица Профсоюзов, насколько помнил Раничев, располагалась где‑то в центре, а вот Героев‑полярников – на восточной окраине, находишься, пешедралом‑то. Ну делать нечего. Запомнив адреса, Иван аккуратно сложил негативы в коробку, как и было, и, поправив несколько скособочившийся от удара фотоаппарат, осмотрел сквозь витрину улицу. Кажется, все было спокойно. Раничев быстро вышел и, закрыв дверь, вставил на место штырь вместе с замком и засовом. Как и было! Теперь куда? Наверное, на Советскую… Времени сейчас где‑то около двенадцати, не так уж и поздно. Правда, в большинстве своем народ уже спит, однако ему‑то, Ивану, уж точно ночевать негде.
Обойдя школу – «Угрюмовский ОНО. Мужская средняя школа № 4» – Раничев свернул на Советскую… и нос к носу столкнулся с давешними бригадмильцами! И что было делать? Бежать поздно – заметили. Раничев даже в лицах мог бы представить будущий диалог:
«Эй, товарищ! Можно вас на минутку?
– Меня? Вообще‑то я очень спешу. Ну разве что ненадолго.
– Ненадолго. Пожалуйста, предъявите документы, гражданин. Ах, с собой не носите?
Тогда пройдемся с нами до опорного пункта. Да вы не бойтесь, тут рядом».
Вот, примерно так… Все это, естественно, Ивана никак не устраивало. Неожиданно улыбнувшись, он вдруг резко бросился вперед, прямо на приближающихся парней.
– Ребята! Бригадмильцы! Скорее сюда, скорее! – выпучив глаза, Раничев замахал руками.
Бригадмильцы тут же обступили его:
– Что? Что случилось, товарищ?
– Там, за углом… Кажется, кто‑то лезет в школу. Какая‑то шпана…
– Шпана?
– Они уже стекло выставили! Вы бы, товарищи, поспешили. А я пока в милицию… Мало ли – помощь понадобится?
– Спасибо, товарищ, за проявленную бдительность, – встрепенулся высокий парень в кепке – кажется, его звали Пашей – Так, ты, Николай, зайдешь с того угла, а мы с Серегой с этого, – деловито распорядился он, и бригадмильцы, не теряя времени, бросились к школе.
– Эй, товарищ, – на бегу оглянулся Паша. – Милиция‑то знаете, где?
– Да знаю, местный.
Иван поспешно свернул за угол и нырнул в первый попавшийся переулок. Несколько поплутав, он вышел‑таки на Советскую, правда, не в начале, а в конце. Дом сорок девять оказался деревянной двухэтажкой барачного типа с двумя подъездами и неистребимым запахом сортира. Девятая квартира оказалась на первом этаже. Иван тихонько постучал в дверь. К его удивлению, отозвались достаточно быстро: грубый мужской голос, перемежая слова ругательствами, посоветовал какому‑то Гришке поменьше шататься по ночам по бабам.
– Надю позови, – попросил Раничев.
– Надю? – за дверью явно удивились. – Нет здесь никакой Нади. Григорий – ты?
Не дожидаясь, когда дверь откроется, Иван поспешно покинул подъезд. Первый результат – ноль. Однако оставалось еще два адреса – Профсоюзная и Героев‑полярников. Шататься по центру Иван опасался, а потому, подумав, решил наведаться на Профсоюзную в следующий раз, а сейчас отправиться на окраину – на улицу Героев‑полярников.
Пару раз он прятался в подворотнях, услыхав треск мотоцикла, а ближе к окраине чудом не столкнулся с компанией откровенной шпаны, хорошо, услыхав громкую ругань, успел свернуть за угол. Переждав гопников, Раничев, стараясь не попадать в свет редких фонарей, отыскал‑таки нужную улочку – узенькую, с деревянными мостками‑тротуарами, утопавшую в тополях и липах. Дом двадцать два оказался деревянным, еще дореволюционной постройки, с высоким резным крыльцом и мезонином. Звякнув цепью, во дворе залаяла собака. Иван постучал в окно:
– Эй, хозяева!
Внутри дома забегали тусклые оранжево‑желтые блики – видно, зажигали керосиновую лампу. Ага, вот подошли к окну.
– Кто? – послышался женский голос.
– Вы Надя?
– Ну, допустим, Надя.
– Привет вам от Викентия.
– От Викентия?! – женщина, казалось, заволновалась, по комнате вновь метнулись блики. – Поднимайтесь на крыльцо, сейчас открою.
Удовлетворенно кивнув, Раничев…

Глава 13
Осень 1949 г. Угрюмов. Надя

Красавиц видел я немало
И в журналах, и в кино,
Но ни одна из них не стала
Лучше милой все равно.
«Королева красоты»
Слова: А.Горохов.
Музыка: А.Бабаджанян

…поднялся по ступенькам.

Надя оказалась миловидной шатенкой лет тридцати, небольшого роста, чуть пухленькой, с несколько грустным лицом и лучистыми тепло‑шоколадными глазами. Длинные волосы ее были заколоты на затылке костяным гребнем.
– Что с Викентием? – проводив Ивана в дом, тихо спросила она. – Обещал ведь писать, и…
Раничев почему‑то не стал лукавить:
– Боюсь вас огорчить, Надя…
– А я ведь чувствовала, – просто, без всякого надрыва, произнесла женщина. Как‑то даже слишком просто, словно бы знала. – Чувствовала, что больше его не увижу… Видать, судьба.
Она села на выкрашенный голубой масляной краской табурет и, положив руки на колени, тихо заплакала. Накинутая на плечи шаль упала на пол.
– Ну что вы так, – Иван поднял шаль. – Не переживайте.
– Да я уж отпереживалась свое, – неожиданно улыбнулась Надя. – А Викентий… жаль, конечно, но я ведь его предупреждала. Хороший человек… был, – она всхлипнула. – Хоть и урка… Если бы не он, не знаю, как и выжила бы… Да сами помните, как сразу после войны было. Голод страшный… Я тогда в колхозе работала – так за трудодень редко когда больше четырехсот граммов зерна давали… а часто и того меньше. Встретила вот Викентия… муж‑то на фронте погиб. Он, Викентий‑то, в город помог перебраться, если бы не он, мы бы…
– Мама! – прошлепав босыми ногами по полу, из комнаты вышел ребенок – светловолосый мальчик лет двенадцати, маленький, щуплый и кареглазый, лямка явно великоватой майки сползла с левого плеча его, обнажив белесый шрам на ключице.
– Что случилось? – подозрительно поглядев на Раничева, фальцетом осведомился мальчик. – Мама, кто это? Почему ты плачешь?
– Это Генька, сынок, – Надежда улыбнулась и, обняв сына, легонько подтолкнула в комнату. – Все в порядке, милый. Иди‑ка, спи.
– А… – Генька обернулся к Ивану.
– Спи, – взъерошила ему волосы мать. – А мы тут без тебя поговорим, нечего взрослых подслушивать.
– Ла‑а‑адно, – улыбнувшись, мальчишка пошлепал спать, но на полпути обернулся. – Мама, ты мой гербарий никуда не девала? А то я его завтра в школу обещал принести, и вот никак не найти.
– Не девала, – Надя покачала головой. – Может, в мансарде?
– Точно! – Генька бросился к двери. – Я щас посмотрю…
– Я те посмотрю! Ну куда ж ты, голый! Завтра зайдешь, как в школу справишься.
– А ты мне напомнишь?
– Да уж напомню.
Раничев улыбнулся:
– Славный у вас мальчик. Наверное, отличник?
– Да нет, хорошист. А по географии, литературе, истории – так и отличник, – не удержавшись, похвасталась Надя. – Учителя хвалят.
Иван поднялся с лавки и снял с вешалки шляпу:
– Ну, Надежда, извините за вторжение…
– Стойте. Куда же вы на ночь глядя?
Иван развел руками.
– Переночуйте у нас, в мансарде. Я сейчас чайник поставлю.
Сказать честно, Раничев не нашел в себе сил отказаться, да и куда ему было идти? Ну разве что обратно на свалку.

– А вы ведь не из блатных, – подливая гостю чай, вдруг тихо промолвила Надя. – Но знаете Викентия… Значит, вместе сидели, но не за политику – Викентий не любил политических.
– За колоски я, – усмехнулся Иван. – Получил червонец по июньскому указу, ну знаете, такой в сорок седьмом вышел – о хищении государственного и общественного имущества. Я ведь тоже, как и вы, колхозник… только не совсем обычный – библиотекарь, знатная у нас изба‑читальня была, на весь край славилась.
– А я ведь заметила, что вы интеллигент… – женщина улыбнулась, – Ой, вот глупая, даже не спросила, как вас зовут.
– Иван Петрович. Иван.
– Я ведь тоже на библиотекарских курсах учусь – Викентий настропалил. Ну и работаю – уборщицей в поликлинике.
– Учеба – хорошее дело, – одобрительно отозвался Иван.
– Да вы сахар, сахар берите. Не стесняйтесь, – Надя подвинула сахарницу с рафинадом и маленькие никелированные щипчики. – Да не ждите, пока остынет, лейте по‑простому – в блюдце.
Раничев так и поступил, бросив в чай маленький кусочек сахара и откусив от хрустящей горбушки свежего хлеба с маслицем… Как‑то уж больно жирно для простой уборщицы, к тому же имеющей на иждивении несовершеннолетнего сына. Насколько помнил Иван, килограмм масла в те времена стоил рублей шестьдесят, почти столько же – водка; рабочий – хороший профессионал пятого‑шестого разрядов – имел в месяц рублей пятьсот, в крупных городах – и до тысячи, сколько же получала уборщица, трудно было представить. Впрочем, чего уж там представлять?
– А сколько вы получаете, Надя, если не секрет, конечно?
– Да какой уж секрет, двести рублей… ну иногда профком чего подкинет.
– Да‑а, – Иван покачал головой. – Не слишком‑то разживешься с ребенком.
– Зато пионерлагерь бесплатный, ведомственный, по путевке.
– А почему б вам по медицинской части не пойти, Надя? – неожиданно спросил Раничев. – Наверное, смогли б потом устроиться в вашей же поликлинике.
– Да смогла бы… Только не люблю я, Иван, ни крови, ни страданий людских. Тошно мне от всего этого, ох тошно. Бывает, за смену такого насмотришься… – женщина махнула рукой. – Да и сестринских курсов у нас нет, в Рязань надо ехать – а Геньку я на кого брошу?
– Тоже верно, – кивнул Иван. – Ну да и библиотекарем работа ничего – чистая, правда, вот платят мало. Ну так, наверное, и не в деньгах оно, счастье‑то, а?
Надя тихонько рассмеялась:
– Уж не в деньгах, точно. Хотя, конечно, деньги бы не помешали… Вы ведь не местный?
– Да живал когда‑то, до войны еще. Сейчас вот приехал родичей навестить – а и некого, все померли. Сейчас вот хочу пожить тут с месяцок – наследство оформить.
– Так живите у меня! Я вам мансарду сдам – зимой‑то там холодно, ну а сейчас пока морозов сильных не обещают.
– Вот и хорошо бы, – Иван улыбнулся. – Вы не беспокойтесь, я вам заплачу.
– Дорого не возьму, а ежели чуть приплатите, столоваться и у меня можете – все веселее, – Надя взяла со стола керосиновую лампу. – Ну идемте, покажу вам лестницу… Там чистое все постелено, так что не стесняйтесь…
– А с электричеством у вас, я вижу, проблемы? – кивнув на лампу, пошутил Раничев.
– Это не у нас, это на подстанции где‑то… Ну во‑он наверх лестница, не спотыкнетесь?
– Да уж, постараюсь.
– Удобства во дворе, рядом.
Пожелав неожиданному постояльцу спокойной ночи, Надежда ушла в дом, а Раничев поднялся по крутой лестнице на чердак, в мансарду. Небольшую, но уютную комнатку сквозь оконный переплет освещал уличный фонарь, не особо ярко, конечно, но вполне достаточно, чтобы разглядеть застланную покрывалом софу, небольшой столик, полку с книгами. Иван присмотрелся: Майн Рид, Жюль Верн, Фенимор Купер, еще какие‑то детгизовские издания – верно, летом в мансарде жил Генька. Ну что ж – еще с утра не было ни кола ни двора, а вот уже ночью появилось вполне сносное жилище. Осталось решить финансовый вопрос, чуть‑чуть приодеться – и можно заняться поисками. Насчет документов Раничев пока не заботился – в частном доме наверняка имеется своя домовая книга, а участковый вряд ли заглянет за две недели, максимум – три. Именно такой срок отпустил себе Раничев для окончания дела.
Накрывшись покрывалом – и в самом деле было довольно прохладно, но ничего, терпимо, Иван с наслаждением вытянулся на чистой простыне. Мысли его помимо всего прочего вернулись к хозяйке дома. Наверное, только наши русские женщины на это способны – приютить, обогреть, накормить неизвестно откуда взявшегося бродягу – на что‑то большее внешний вид Раничева сейчас явно не тянул, да и вообще необходимо было поскорее изменить имидж – ночью его пальто и шляпа еще сходили за приличные, но вот днем их явно одевать было нельзя. Да и подстричься, обязательно подстричься – в сорок девятом году длинные волосы носили разве что священники и монахи или там знаменитые дирижеры, художники и прочие богемные личности. Ни тем ни другим Иван не был… А кем был – над этим следовало подумать, и хорошо подумать, хватит импровизаций – то, что сошло с доброй и простой женщиной, вряд ли прокатит с кем‑нибудь поискушенней. Итак он, Иван Петрович Иванов – не стоило оставаться под своей фамилией, по профессии… гм… историк. Ну да, историк, вынужденный уехать в деревню из‑за «ленинградского дела» – аресты как раз прокатывались по всей партийной верхушке города на Неве, да и не только по верхушке – простых людей тоже, как всегда, не жалели. Вот услыхал, что в городе время от времени появляются кое‑какие раритеты, решил узнать, может, что прикупить для коллекции? Да‑да, именно таким вот полусумасшедшим коллекционером, любителем старины, и нужно представиться, вернее – пусть так о нем потом думают бандиты, на след которых нужно обязательно выйти через ту же Надежду. Вряд ли подруга Викентия ничего не знает о его друзьях! Историк, так… Не самая плохая маскировка, за бывалого урку он перед знающими людьми все равно не проканает.
Утром Раничева разбудил Генька. В серой школьной гимнастерке, подпоясанной широким ремнем с ярко начищенной пряжкой, с полыхавшим огнем на груди пионерским галстуком алого шелка, Генька заглянул в дверь и, вежливо пожелав доброго утра, осведомился, проснулся ли «дядя Иван», присовокупив, что, ежели проснулся, так тогда «мама Надя» ждет его к чаю.
– Сейчас спущусь, – подмигнув мальчику, улыбнулся Иван. – Это что, твой, что ли? – Он кивнул на фотоаппарат в коричневом кожаном футляре, висевший на гвоздике у самой двери.
– Мой, – с гордостью отозвался Генька. – «ФЭД», не что‑нибудь!
– А я думал – трофейная «Лейка»! Ну «ФЭД» ничуть не хуже.
Мальчик улыбнулся:
– Еще бы! Еле у мамы Нади выпросил. Так спуститесь к чаю?
– Обязательно!
Генька загрохотал ботинками по узким ступенькам лестницы.
Расчесав волосы найденной в столе расческой, Раничев спустился к столу – Генька уже поел и, убегая в школу, махнул на прощание рукой.
Надя хлопотала у плиты в темно‑бордовом креповом платье, в туфлях‑лодочках и наброшенной на плечах шали. Иван краем глаза углядел в смежной комнате приоткрытый шкаф, в котором аккуратно, на вешалках, висели несколько летних крепдешиновых платьев и мужская бостоновая пара солидного темно‑синего цвета.
– Красивое у вас платье, – похвалил Иван.
Надежда усмехнулась, поправив на руке часики, и кивнула на стол:
– Кушайте! Чем богаты, тем и рады.
Иван не отказался, попил чаю с ситником.
– Я сейчас ухожу, – надев пальто, произнесла Надя. – Там, на веранде, керогаз и бритвенный прибор – помазок, лезвие… Думаю, вам пригодится.
– Спасибо, – от души поблагодарил Раничев.
После ухода хозяйки он вымыл голову и тщательно выскоблил щеки и подбородок, стараясь как можно меньше походить на себя самого. Может статься, его здесь до сих пор искали по старым летним делам. Так… Отыскав наверху ножницы, Иван кое‑как обкарнался – не Бог весь что, но пока сойдет. Тем более что шататься по городу он сегодня не собирался, по крайней мере, в первой половине дня. Для начала нужно было решить финансовую проблему – навестить оставленный еще летом тайник. Кое‑что оттуда, конечно, наверняка выгребли – но пара перстней должна была остаться – Иван помнил, что специально запрятал их чуть в стороне.
Поймав на площади перед Осоавиахимом попутный грузовик, Раничев безо всяких приключений добрался до пионерского лагеря лесхимзавода и, махнув шоферу, спустился к реке. Вот и приметная береза, кусты, овражек… И словно бы чья‑то синяя тень шарахнулась вдруг в сторону и тут же исчезла неизвестно куда. Какой‑то мужик, даже как‑то смутно знакомый, наверное, из работников пионерлагеря… Раничев затаился. Кажется, ушел… И черт с ним!
Оглядевшись по сторонам, Иван нагнулся и поворошил руками холодную глинистую землю… Ага! Есть!
Фиг! Никакой это не перстень! Пионерский значок – с серпом и молотом и тремя лепестками пламени, с золотистой, по белому, надписью – «Всегда готов!». Вот блин… Да нет, не может быть, чтобы уж совсем ничего не осталось… Но вот же оно! Золотое кольцо с красивым голубым камнем… И – совсем рядом сверток. Что‑то завернутое в газету «Пионерская правда». Деньги! Новые, образца тысяча девятьсот сорок седьмого года… Раничев торопливо пересчитал – три тысячи! Вот это подарок!
Добравшись до города на попутной подводе, Раничев продал перстень цыганам за две тысячи рублей. Конечно, колечко‑то стоило как минимум в два раза дороже, да только вот не в ломбард же его нести. Цыгане оказались ушлыми – все вполне хорошо понимали. Ну, две тысячи – тоже деньги.
Для начала Иван купил в потребкооперации красивый полушерстяной костюм, светло‑серый, в полосочку, за четыреста тридцать рублей пятьдесят копеек, белую сорочку и бордовый, в темную горошину, галстук. Не забыл и про ботинки, пальто, шляпу – прихватив все, направился в баню, где с остервенением попарился, помылся и, посетив парикмахерскую, подстригся под бокс, приобретя вид этакого гарвардского профессора‑сноба.
После бани – уже вечерело – Раничев вовсе не направился сразу домой, в мансарду, а долгое время шатался по промтоварным магазинам, прицениваясь к различного вида товарам:
– Девушка, у вас крепдешиновые платья есть?
– К сожалению, нет, все разобрали.
– А сам креп‑де‑шин?
– Зайдите завтра.
– Ну, тогда покажите мне во‑он тот костюм за полторы тысячи. Это чистая шерсть?
– Чистая…
Иван не просто приценивался – запоминал – осознал вдруг, что нужно срочно менять имидж. Нет, сумасшедший доходяга историк никуда не годился – не проканает с этакими хитрецами.
Уже было темно, когда Раничев вошел в дом – Надежда встретила его на крыльце, видно, выглядывала в окно. На веранде сильно пахло сигаретным дымом… Ну‑ну…
Ранчиев вошел в прихожую, разделся, аккуратно повесив на вешалку только что купленное пальто, и, повернувшись к умывальнику, начал мыть руки…
– А ну, фраерок, повернись‑ка! – послышался позади чей‑то насмешливый голос.
– Подожди, – не оборачиваясь, отозвался Иван. – Вот, вымою руки и потолкуем.
Он тщательно вытерся полотенцем и наконец повернулся, увидев перед собой… фиксатого молодого парня! Того самого! Теперь бы только не спугнуть, только бы не спугнуть…
– А я вас еще с утра ждал, – войдя в комнату, Раничев, не выказывая никакого удивления, уселся за стол, вокруг которого уже сидели двое – Худой и Толстомордый, с тонкими усиками. Фиксатый парень, нехорошо улыбаясь, маячил сзади.
– Слушай, друг, – обернулся к нему Иван. – Ты бы, не в службу, а в дружбу заглянул ко мне в пальто, там, в левом кармане, коньяк – принес бы.
– Принеси, Егоза, – кивнул усатый и жестко посмотрел на Раничева. – Ну и зачем ты хотел нас видеть?
Иван деланно расхохотался:
– Будто сами не знаете.
– Силыч, а клифт‑то у него ничего, фартовый.
– Заткнись, Егоза. Коньяк нашел?
– Да вот он.
– Так ставь на стол и не маячь. Надежда, может, сготовишь чего‑нибудь? – Усатый повернулся к хозяйке дома, вовсе не выглядевшей теперь такой уж бесхитростной простушкой. Наоборот, чем‑то она напоминала знаменитую воровскую мадам из малины в Марьиной роще, с блеском показанную в фильме «Место встречи изменить нельзя». Правда, конечно, не такую грозную.
– Холодец будете, Николай Силыч? – высунулась из кухни Надежда.
– Давай, – кивнул Силыч, похоже, он тут был за главного. – Только не сейчас, позже. Пока посидим, потолкуем, – бандит вновь выпялился на Ивана. – Так говоришь, ждал ты нас?
– Конечно, – Раничев усмехнулся. – Мне Викентий много чего обещал.
– Обещал он, – зло прищурился Худой. – Меньше б языком молол, может, и жив был бы.
– Ну зачем ты так, Кощей? – с укором произнесла хозяйка. – Знаешь же, что мы…
– И в самом деле, помолчи, Кощеюшка, – Николай Силыч кивнул головой.
– Ты ждешь, Лизавета, от друга привета… – внезапно запел висевший на стене репродуктор – черная клеенчатая тарелка.
– О! – обрадовалась Надежда. – Никак, свет дали.
– Так ты тут ей лепил, будто колхозник? – никак не отцеплялся Силыч.
Иван пожал плечами:
– Мало ли что я лепил! Надежда ваша, не знаю, как по батюшке…
– Ивановна, – подсказала хозяйка.
– Надежда Ивановна артистка прямо… Правда, я‑то на то не купился, оттого и ждал вас.
Бандиты переглянулись:
– И как же ты ее расколол?
Раничев с хрустом потянулся:
– Ну, во‑первых, фотоаппарат. Новый «ФЭД» в магазине хорошо за тысячу тянет. Для уборщицы – пять с лихвою зарплат. Ничего себе, подарок сынишке!
– Да! – внезапно расхохотался Егоза. – Тут ты переборщила, Наденька.
– К тому же и платье на ней не из дешевых, – Иван оглянулся на женщину. – Пятьсот десять рублей по прейскуранту, а в сельпо – все пятьсот шестьдесят.
– А ты откуда так цены знаешь?
– Так я же торговый работник, – улыбнулся Раничев. – Базой в соседнем районе заведовал, пока не скрутили, с‑суки. Заложила какая‑то падла, попались на пересортице.
– Это как? – заинтересовался Николай Силыч. – Эй, Надя, накрывай‑ка пока…
– А так! – Иван деланно засмеялся. – Килограмм пшеничной муки первого сорта сколько стоит?
– Ну, не знаю… Рублей шесть‑восемь.
– Правильно – семь. А второй сорт по пять семьдесят идет. Вот теперь и считайте, сколько получится, ежели тонну второсортной муки за первый сорт продать?
– Во что творят, суки торговые! – пошевелив губами, завистливо скривился Егоза.
– А кроме пшеничной муки, еще и ржаная есть, и макароны, и прочее… А еще с поясами можно хитрить – продавать по ценам третьего пояса – ну, это Крайний Север, он всегда дороже; а промтовары через сельпо пускать – тоже неплохой навар выйдет.
– Это ж какие деньжищи! – снова не выдержал Егоза.
– Помолчи, парень, – Силыч брезгливо повел бровью, не отрывая взгляд от Раничева. – Ты, чай, не один воровал?
– Да не один… Правда, попались, кого расстреляли, а я вот в бега подался. Да это известное дело было, во всех газетах писали… Последнее дело Вареного, может, вспомните?
Силыч повернулся к своим:
– А?
– Что‑то такое припоминаю, – важно кивнул Егоза. – Вареный – это вроде пахан ихний.
– Не пахан, а завбазой, – поправил Раничев. – Вареный, Егор Кузьмич.
– Так я и говорю – вроде.
Николай Силыч вздохнул и спросил с тяжелым прищуром:
– Так что же ты, гость залетный, от нас, сирых, хочешь?
– Артефакты! – жестко отозвался Иван. – И как можно больше. Реализацию беру на себя.
– Арте – что?
– Артефакты. Старинные изделия, необязательно золотые, мечи, кинжалы, иконы…
– Ах, вон чего… Про них Викентий сказал?
– Он.
– Болтун! Да не смотри ты так, Надя, я говорю, что есть.

Есть у нас агроном,
Эх, да косы длинные.

– гнусаво пело радио.

А в глазах – бирюза,
Да зовут Галиною.

– Надежда, накрывай на стол. Ну что сказать? – усмехнулся Силыч. – Может, и сладим мы с тобой дела. Только сперва, не взыщи, проверим.
– Проверяйте, – Иван пожал плечами. – Так ужинать будем или как?
С крыльца вбежал Генька, швырнул на диван портфель, поздоровался:
– Здрасте все, – с Силычем наособицу. – Здравствуй, дяденька Николай Силыч.
– Здорово, Геньша. На вот тебе подарочек, – бандит вытащил и кармана пиджака плитку шоколада.
Мальчишка обрадовался и, поблагодарив, убежал в спальню. Надежда, пряча усмешку, с укоризной покачала головой:
– Балуешь ты его, Николай Силыч.
Егоза с Кощеем вышли в сени покурить.
– Не нравится он мне, – услыхал Иван хриплый голос Кощея. – Больно лощеный.
– А что ты хотел? – Егоза засмеялся. – Торгаши…

Глава 14
Осень 1949 г. Угрюмов. Егоза

Я глаз не мог закрыть,
Я думал – что же будет,
Если станут пить
Чуть больше наши люди,
И какой ущерб огромный понесет страна
От этой водки и вина.
Андрей Макаревич
Блюз о безусловном вреде пьянства

…они все такие!

На следующий день Раничев купил‑таки себе гитару. Не вынесла душа поэта… Улегся на софе в мансарде, тронул пальцами струны:

У беды глаза зеленые…

На звуки музыки заглянул любопытный Генька – как раз прибежал из школы. Увидев постояльца с гитарой, удивленно вздернул брови:
– Ой, дядя Иван! Вы и на гитаре играть умеете?
Вместо ответа Раничев заиграл перебором что‑то из Франсиса Гойи. Играл, а тихонько присевший на краешек софы Генька, раскрыв рот, слушал. Дослушав, похвастался:
– А я ведь тоже петь могу! Хотите, спою?
Иван кивнул:
– Давай.
Мальчик подошел к окну, повернулся и, набрав в грудь побольше воздуха, затянул:

Ра‑а‑асцветали яблони и груши,
Па‑а‑аплыли туманы над рекой!

Раничев тут же подыграл и даже чуть‑чуть подпел:

Выха‑а‑адила на берег Катюша,
На широ‑о‑кий берег, на крутой.

Так и спели, дуэтом. Генька раскраснелся, вновь уселся рядом, заглянул в глаза:
– Дядя Ваня, а вы меня играть научите?
– А запросто! – хохотнул Иван. – Слух у тебя есть, пальцы длинные. Эвон прямо сейчас и начнем… Смотри – вот лады, вот колки, вот струны. Зажимаешь здесь, здесь и здесь…
Пока мальчик тренировался, Раничев не молчал, а исподволь выспрашивал про всех участников шайки. Как он понял, Генька и не подозревал, чем занимается родная мамаша и откуда у нее деньги на фотоаппараты и прочее. Вернее, не то чтобы не подозревал, но в силу своего юного возраста как‑то не очень над всем этим задумывался. Ну есть в доме достаток – и есть, плохо, что ли? Бандитов он считал хорошими приятелями Викентия – «маминого друга», действительно немало сделавшего для Надежды, и вот, сгинувшего невесть где. Что же касается остальных бандитов, то мальчишка уважал лишь Силыча и еще какого‑то Николая Иваныча – «дядю Колю», «спалившегося» – как про него говорил Силыч, и сидевшего сейчас в местной КПЗ. Что же касается Кощея и Егозы, так их Генька на дух не переносил, и, его бы воля – не пустил бы и на порог, особенно – Кощея.
– Знаете, дяденька Иван, он часто у нашей школы на скамейке сидит, смотрит.
– Ну и что? Смотрит. Запрещено, что ли?
– Да ведь он не просто так смотрит, высматривает. Ребята говорили – разные гадости предлагает, правда, не за так, за деньги.
– Это хорошо, что за деньги.
– Смеетесь! Видели, как одного пацана‑третьеклассника однажды в подвал повел… Да и меня как‑то зажал на веранде, ощупал всего… пальцы у него такие противные, липкие, брр… Я даже маме не рассказывал, стыдно!
– Еще раз пристанет, скажи, – Раничев серьезно посмотрел на мальчишку. – Только не маме – мне. Договорились?
– Договорились, дядя Иван!
– Ну а что этот, фиксатый?
– Егоза? Дерьмо парень. Фартовый, плюется все время – а сам, знаете, как перед Николай‑Силычем лебезит? Выпендривается много, понтит, а сам – шестерка шестеркой.
– А Николай Силыч, значит, человек хороший?
– Изо всех этих – да, – Генька кивнул. – Хотя тоже… Иногда так зыркнет! Дядя Иван, у нас в школе через неделю праздник – День рождения комсомола, вот бы мне к этому времени хоть что‑нибудь на гитаре выучить?
Раничев усмехнулся:
– Трудновато будет.
– Ну пожалуйста!
– Ладно, заходи чаще. Может, чему‑нибудь и научишься.
Радостно кивнув, мальчик убежал вниз. Иван разлегся на софе, заложив за голову руки. Собственно, ничего особо нового он от Геньки не узнал – и так было ясно, кто в шайке главный. Да и что мог знать пацан? Значит, так: вероятнее всего, перстень у Силыча – интересно, он где‑нибудь хранит или с собой таскает? И вообще, откуда он у него? Ведь тот, что хранился в здешнем музее, он, Иван Петрович Раничев, самолично похитил еще летом. Откуда же он появился вновь? Покойный Ад‑Рушдия говорил – было сделано три перстня… А может, и больше? Кто знает? Ясно одно – этот, третий, перстень как‑то связан со всеми остальными, и пока он находится здесь – дыра времен будет открыта… Впрочем, наверное, она не всегда открыта… Открывается время от времени? Или – по заклинанию? Или, может, в какое‑то определенное время? Что толку гадать? Нужно искать перстень. Скорее всего, он у Силыча. Что ж…

К вечеру явилась вся банда – Кощей, Егоза, Силыч – на этот раз сидели в мансарде, планировали серьезное дело и не хотели, чтобы хоть что‑нибудь услыхал Генька.
– Хату одну будем брать, – просто сказал Силыч и перевел взгляд на Раничева. – Заодно и тебя, голубь, в деле проверим. Посмотрим, можно ли тебе доверять?
– Давай, проверяй, – Иван пожал плечами и предупредил, что никакой воровской специальностью не владеет.
– А тут и не нужна никакая специальность, – усмехнулся главарь. – Дверь мы и без тебя вскроем – останется только сумки таскать. На дело идем завтра, с утра, часов в одиннадцать – хата как раз пустая будет.
– А где хата‑то? – полюбопытствовал было Егоза, но тут же стушевался под мрачным взглядом Силыча и обиженно надул губы. – Что, уже и спросить нельзя?
– За пустой спрос и язык потерять можно, – тихо произнес главарь. – Завтра все и узнаете.

Предназначенная для ограбления квартира находилась на третьем этаже того самого четырехэтажного дома, что располагался около фотоателье, почти напротив школы. Там, уже в подъезде, и собрались втроем – Силыча не было, общее руководство операцией он осуществлял через Кощея, который, осознавая это, вел себя важно, если не сказать – нагло. На дело оделись соответственно – черные с белым кашне! – ватники, кепки‑малокозырки, сапоги – полгорода так ходило, ничего не поделаешь, блатная мода была в это время в самом разгаре, молодежь откровенно косила под блатарей, и складывалось стойкое впечатление, что тоталитарному государству на это глубоко наплевать. Ну конечно, слушать иностранный джаз – преступление куда большее, нежели банальный гоп‑стоп.
Егоза встал на стреме на площадке второго этажа, Иван – на четвертом. Кощей возился с дверью максимум минуты две, потом свистнул, и вся шайка оказалась в квартире, аккуратно заперев за собой дверь на защелку.
– У нас полчаса, – посмотрев на часы, важно сообщил Кощей. – Шмонаем быстро – и ходу.
Кратирка – трехкомнатная, с высокими потолками и эркером – была упакована неплохо: бархатные шторы, золоченые светильники‑бра, массивная старинная мебель, на небольшом столике в углу – новенький и дорогущий (шестьсот рублей) радиоприемник «Рекорд» в массивном деревянном корпусе. К удивлению Раничева, Кощей указал на него и кивнул – Егоза тут же перенес приемник на пол и принялся тщательно завязывать его в наволочку. В большой комнате, на полу, вскоре оказались и другие, приготовленные к выносу, вещи: мужской бостоновый костюм за полторы тысячи, несколько пар женских туфель – новых, в коробках – ценою в двести шестьдесят рублей, несколько отрезов крепдешина, платья, меховая – видно, что очень дорогая – шуба и еще всякая мелочь типа настольных часов и зажигалок.
Пока Раничев упаковывал все в покрывала, Кощей с Егозой шарили под коврами, в белье и деловито перелистывали книги – видимо, искали деньги. И, конечно, нашли – толстенную серо‑голубую пачку плюс облигации тридцать восьмого года. А в секретере, за книгами, Егоза обнаружил зеленую малахитовую шкатулку с драгоценностями, которые оба жулика тут же принялись быстро перебирать. Раничев тоже не удержался, взяв в руки старинной работы перстень, массивный, черненого серебра, с кроваво‑красным рубином.
– Неплохое колечко, – повертев перстень в руках, Иван цокнул языком. – Я вообще перстни люблю…
– Не только ты, – стукнул его по плечу Егоза. – Силыч тоже не дурак был, пока с тезкой своим не связался, с Корявым.
– Молчи, дурак, – вызверился на парня Кощей. – Уходим. Языком базлать – не мешки ворочать. Цацки все положи обратно в шкатулку.
– Чего?! – Егоза явно не понял.
– Чего слышал! Не мой приказ – Силыча. Смотри, ежели зашакалишь чего… – Кощей зло погрозил напарнику кулаком. – Лучше б тебе тогда бы и не родиться.
– Да ладно, ладно, – тут же стушевался бандит. – Я чего? Я ничего. Как Силыч сказал – так и будет.
Силыч дожидался их внизу, на груженной какими‑то ящиками подводе, и – в старом замызганном ватнике и кирзовых сапогах – выглядел, как заправский колхозник. По указанию главаря сначала подняли наверх пустые ящики – объемные, с надписью «Заготсбыт» – а уж затем, набив их вещами, вынесли вниз, погрузив на подводу.
– Ну, едем! – Силыч неспешно тронул вожжи, и подвода, влекомая крепким битюгом, неторопливо поехала по широкой улице Курдина, через некоторое время свернув на окраину, к дому Надежды. Тут же и разгрузились, часть вещей сложили в подвал, часть – в специально освобожденный для этой цели шкаф. Силыч довольно потер руки и обернулся:
– Егоза, пивняк на Исполкомовской знаешь?
– Обижаешь!
– Не переодевайся, вернешь туда подводу… Пусть битюг там где‑нибудь рядом ходит.
– А Ермолай‑татарин вовремя сегодня напился, – неожиданно усмехнулся Кощей.
Силыч перевел на него взгляд:
– Ага, напился бы… кабы не подпоили!

Потом была еще одна квартира, уже не такая упакованная, затем – через день – дом. Силыч поступал умно – брал не все, да и ведь как ловко придумал с подводой! Егоза потом рассказывал, что татарин Ермолай, конюх из «Заготсбыта», так ни о чем и не догадался, лишь пьяно сетовал, что битюг опять отвязался от коновязи, не зря ведь конягу так и прозвали – Шлында – от слова «шлындать» – шататься где ни попадя.
Ивану скоро опротивело заниматься столь постыдным делом – тем более что к делу собственному он пока не приблизился ни на шаг. Бандиты явно не спешили за зипунами в пятнадцатый век! Почему? И эта странная фраза, произнесенная Кощеем по поводу попавшегося под руку перстня. Раничев помнил ее дословно – типа, что и Силыч был не дурак – тоже любил или владел перстнем? – пока не связался с «тезкой своим, Корявым». С тезкой…

– Генька, – снимая со стенки гитару, спросил Иван. – А дядю Колю, ну, Николай Иваныча – Корявым кличут?
– Ну да, – мальчишка кивнул. – Он и похож, весь такой коренастый, и руки чуть не до земли – корявые. Сидит теперь. Егоза, говорит, на машине сбил кого‑то по пьяни, он ведь шофер, Николай‑то Иваныч.
– Да‑а, – протянул Раничев. – Бывает. Так что, насмерть сбил?
– А, не знаю, – Генька беспечно махнул рукой. – Николай Силыч его уважал…
– А скажи, Геня, Силыч или вот этот, Николай Иваныч – перстеньки не любили носить?
– Не помню, – мальчик пожал плечами. – Кажись, разговаривали когда‑то про какой‑то перстень… да я не прислушивался.
Ага! Иван насторожился. Похоже, и впрямь тут дело нечисто! Может, потому бандиты и не лезут в прошлое, что перстня‑то у них нет! Он, наверное, у Корявого, вернее, тот его куда‑то припрятал – а куда, почему‑то не говорит, видно, не очень‑то доверяет подельникам. Вот они и бесятся – хаты грабят, эдак и спалиться недолго, уголовка тоже зря свой хлеб не ест. Точно! Все эти квартирные грабежи – вынужденная мера. Был бы перстень, была бы возможность шататься в прошлое – так бы бандиты и поступали. Навар большой и почти никакого риска. Интересно, где они хранят оружие? И брали ли с собой на дело? Наверняка брали. Эдак и до убийства недалеко… Или милиция нападет на след, может быть даже, уже напала. Надо как‑то форсировать события, надо! Не век же тут сидеть, ждать, покуда Корявый «откинется».

Иван и напомнил Силычу при удобном случае про артефакты и богатых коллекционеров.
– Погоди ты пока со своими коллекционерами, – зло отозвался главарь. – Не до них сейчас.
– Да как же не до них? Дело‑то стоящее!
– Стоящее… – Силыч вздохнул, широкое, с тонкими усиками, лицо его выглядело озабоченным и хмурым. – Оно, конечно, хорошо бы… Эх, угораздило же этого дурака на такой ерунде попасться! Говорили же ему – не езди пьяным, так нет…
Раничев насторожился:
– Ты про кого говоришь‑то, Николай Силыч?
– Да есть тут один, – неохотно отозвался главарь. – Ладно…
Иван, конечно же, прекрасно осознавал, что Силыч не доверяет ему, залетной торговой птице, а для завоевания доверия требовалось время, которого не было. Но ведь должен был быть какой‑то выход, обязательно должен быть! Раничева вдруг осенило! Всего‑то и надобно было лишь сделать так, как когда‑то, по дороге в Кастилию, поступил иезуитский шпион Аникей. Просто‑напросто ликвидировать всех остальных бандитов – в фигуральном смысле, конечно – и тогда главарь волей‑неволей вынужден будет довериться Ивану. Что ж… Неплохая мысль. И пока – единственная.

Кроме, так сказать, основной работы – в банде – Егоза частенько промышлял гоп‑стопом на темных окраинных улочках. Несколько раз проговаривался о своих дружках‑лоботрясах, Силыч его за это ругал и неоднократно советовал быть осторожней, не связываться со всякой приблатненной швалью, а иметь дело только с серьезными людьми, типа вот его, Николая Силыча, с которыми только и можно достичь успеха. Егоза слушал, кивал, но – очень на то похоже – все делал по‑своему. Он был хвастлив – а перед кем еще было похвастать, как не перед дружками? Перед Кощеем, что ли? Или перед Силычем?
Иван с первых же дней внимательно присматривался ко всем бандитам и, казалось, знал уже Егозу как облупленного – кажется, это было самое слабое звено в шайке, с него и следовало начинать.
Выйдя как‑то в город, Раничев специально прохаживался там, где любил бывать Егоза, ему хотелось поговорить с парнем один на один, без Силыча и Кощея. Ага… Похоже, сегодня повезло!
Иван заметил Егозу в сквере, у пивного павильона. Похоже, тот был один – еще бы, едва пробило одиннадцать. Дружки‑то – конечно, куда как более молодые, такие всегда подбирают дурачков помладше, чтобы смотрели, благоговея, в рот – наверняка были сейчас в школе либо в ФЗУ – а Егоза любил с утра выпить пару кружек пивка, частенько – именно в этой пивной.
– Эй, Санек! – крикнув, Иван помахал рукой, помнил: Егозу звали Саньком.
Егоза обернулся и, увидев Раничева, скривился. Видно, вовсе не Ивана он хотел сейчас видеть.
– Привет, Торговец, что невеселый?
Торговец – так в шайке кликали Раничева.
– Голова болит, – улыбнулся Иван. – Дружка вчера в городе встретил, погудели.
– Что за дружок‑то? – просто так, без задней мысли, поинтересовался Егоза, видно было, что не это его сейчас занимает.
– Да так, парень один из Ленинграда, проездом, – Раничев отмахнулся. – Давненько не виделись. А ты что один? Видал как‑то тебя с парнями.
– Да так…
– Может, по пивку дернем? – Иван кивнул на павильон и хлопнул Егозу по плечу. – Идем, угощаю.
Взяв для начала по кружке с моченым горохом, встали за боковой столик – круглый, как гриб, на тоненькой металлической ножке, Раничев страсть как не любил «стоячих» заведений общепита, но ничего не поделаешь, сейчас приходилось терпеть.
– Ну, за опохмел! – Ранчиев, шутливо чокнувшись, выпил.
Немного погодя, заказали водки.

Иван и сам пил экономно, да еще следил, чтобы Егоза раньше времени не напился. После третьей стопки до того куксившийся бандит немного оттаял, даже стал что‑то рассказывать, размахивая руками:
– А я ему грю – ты че, сучара, меня не уважаешь? А он мне… А я ему – бац!
Раничеву неожиданно оказалось трудно поддерживать беседу – интеллект парня навеки застыл где‑то у нулевой точки, на уровне блатной фени, выпивок и драк по принципу «трое на одного».
– А мы им – бац, бац! – раскрасневшись, куражился Егоза. – Так наваляли! А потом завалились на малину, с биксами…
– А дальше? – сделал заинтересованное лицо Иван.
– А там – понеслось! – Егоза усмехнулся.
– Я смотрю, шебутной ты парень, Санек! – подливая водку, засмеялся Иван. – Веселый!
– С тобой тоже ничего, весело, – бандит хохотнул и кивнул на продавщицу. – Эва, какая краля!
Раничев обернулся. Продавщица – толстая дебелая тетка лет сорока с лишним, в грязном халате и с ярко напомаженными губами – производила самое отталкивающее впечатление. Тем не менее наладившуюся беседу нужно было поддержать. Иван повернулся обратно и поднял стакан:
– Ну, давай за женщин!
Женская тема, как оказалось, Егозе тоже была близка. Выпив и закусив бутербродом с копченой колбаской, парень принялся безудержно хвастать своими победами на женском фронте – конечно же, придуманными, ибо иначе выходило, что молодой бандит не кто иной, как половой гигант или теневая звезда порнобизнеса, типа Рокко Сильфреди. Причем сам по себе, даже если не брать внутреннюю, если можно так выразиться, интеллектуальную сторону, чисто внешне Егоза был противен. Вытянутое прыщавое лицо, широкий, словно у поросенка, нос, сальная шевелюра, маленькие, под белесыми ресницами, глазки. Красавец! Вряд ли бы кто из девчонок прошелся бы с ним по доброй воле… А ведь на этой почве у Егозы обязательно должны быть комплексы! Обязательно должны уже сложиться. Сколько ему лет? Семнадцать?
Кроме матерных, никаких других слов для обозначения любовного процесса Санек не знал, и от подобной беседы у Раничева, что называется, завяли уши. На обоих уже начинали коситься, даже дебелая продавщица соизволила обратить внимание, зычно крикнув:
– Эй, вы там, потише!
– Пошла ты… – не оборачиваясь, огрызнулся Егоза.
– Да‑а, – глядя на опустевшую бутыль – всего‑то пол‑литра и выпили – задумчиво протянул Иван. – Скучно мы как‑то живем, Санек!
Егоза пьяно расхохотался и подмигнул:
– Это, может, ты, или там Силыч с Кощеем скучно, а я – так очень даже весело!
– Везет тебе, – покачал головой Раничев. – Вот бы и мне так. Фартовый ты, Санек, парень! Компании у тебя, веселье. А тут сидишь все время один, как перст. Завидую!
– Хэк! – довольно хохотнув, Егоза неожиданно предложил. – А хошь, сведу тебя в одну компашку? Только ты это… Водки возьми и закуски.
– А удобно?
– Ой, не ломайся. Торговец! Неудобно трусы через голову одевать…
Выходя, Иван внимательно осмотрел собутыльника – драненькое пальтецо, засаленная кепчонка, нечищенные сапоги – тот еще видок. А ведь совсем недавно Силыч поделил между всеми реализованную через барыг добычу. Не поровну поделил, по справедливости: восемь тысяч – Кощею, по четыре – Раничеву с Егозой, а сколько себе оставил – о том помолчать можно. Ну все‑таки четыре тысячи – нормальные деньги. Пол‑«Москвича», работяге четыре месяца пахать. Можно было и приодеться, а Егоза… Что‑то уж больно быстро он все деньги спустил. Дружки‑пьянки? Или – еще и карты? А очень может быть, азарт – он везде азарт, подобные людишки к азарту склонны. Фарт свой показать, перед биксами выпендриться, дескать смотрите‑ка, сколько я проиграть могу. Как потлач у индейцев! Эва, весело живем, последний день Помпеи!
Выйдя из павильона, Раничев с Егозой пересекли сквер и, свернув, обошли школу – ту самую, четвертую мужскую, где в пятом Бэ учился Генька.
– Тсс! – Егоза вдруг резко схватил Ивана за руку и утащил за дерево.
– Что такое? – спокойно осведомился Раничев. – Уголовка на хвост села?
– Типун тебе! – Егоза выругался и кивнул. – Видишь, на скамейке человечек в пальто и кепке? Ну во‑он, во‑он, у стадиона. Газетой прикрылся.
– И что? – Ивану вдруг почему‑то вспомнился бессмертный роман. – Это губернатор острова Борнео или Паниковский?
– Это Кощей, – тихо отозвался парень. – Он частенько здесь мальчиков высматривает… думает, не знает никто. Как бы нас с тобой не увидел – обязательно донесет Силычу, падла! О, вроде встает… уходит. Пошли скорее!
Чуть ли не бегом собутыльники обогнули школу, и, выйдя на шумную Советскую, свернули в узенький переулок, в котором стояло всего‑то два дома‑близнеца – оба деревянные, двухэтажные, выкрашенные в унылый темно‑зеленый цвет.
Поднявшись на второй этаж, Егозя пнул сапогом дверь и прислушался. Никакого ответа, видно, в квартире никого не было. Впрочем, сие обстоятельство парня ничуть не смутило. Вытянув руку, он вытащил из‑за верхнего косяка ключ и, подмигнув Раничеву, отпер хлипкий врезной замочек.
– Заходи! Ботинки можешь не разувать, ха‑ха!
Скинув пальтишко на колченогий стул, Егоза, как был, в сапогах, протопал в комнату. Раничев, как путний, повесил пальто и шляпу на один из вбитых в стену прихожей гвоздей и, скептически взглянув на застеленный грязными половиками дощатый пол, так же, не снимая ботинок, протопал в комнату.
Зеленый плюшевый диван, продавленный и старый, круглый стол с расставленными вокруг разномастными стульями, на комоде, – дешевенький радиоприемник «Москва» – бедновато, но с претензиями. Два завешенных ситцевыми занавесками окна, на стене в углу, у круглой, обитой металлическими листами, печки – плакат с изображением двух солдат и надписью – «Не болтай у телефона, болтун – находка для шпиона!»
– Ты пока доставай все, – словно у себя дома, распорядился Егоза. – А я на кухню, за стаканами.
Пожав плечами, Иван вытащил из авоськи несколько банок тушенки, палку сырокопченой колбасы, хлеб, бутылку сухого вина и две «Особой московский» водки.
– Мало будет – пошлем! – поставив на стол стаканы, пьяно засмеялся Санек. – Найдется, кому сбегать.
– Чья хата‑то? – словно бы между прочим поинтересовался Иван.
Егоза отмахнулся:
– Так, одной биксы. Матуха у нее на колхозном рынке ишачит, отца нет. Так что до вечера хата наша! Ну, по пол‑стакашки?
Раничев открыл бутылку, налил, но Егоза вдруг не стал пить и, поставив стакан обратно на стол, прислушался:
– О! Кажется, идет кто‑то. Наверное, Катька из школы прется.
Снаружи, на лестнице послышались шаги, скрипнула дверь, и из коридора в комнату заглянула девчонка лет шестнадцати – этакая длинная веснушчатая дылда, чем‑то напомнившая Раничеву Акулину. Рыжие волосы дылды были заплетены в две куцые косички, коричневое, с черным передником, платье выглядело чересчур коротким, особенно когда Катька уселась, показав крупные мосластые коленки, обтянутые коричневыми заштопанными чулками.
– Это Ваня, приятель мой, – представил Ивана Егоза. – Водку пить будешь?
– Не, я пока лучше вина, – неожиданно басовито отозвалась Катька. Кажется, ее ни капельки не удивило присутствие незваных гостей. – Мне еще в магазин, за ситцем. Тетка Настя вчера вечером заходила, дескать для нас припрятала. Матуха наказала сразу после школы сходить, иначе убьет.
– Мишку с Коляном позови, – лениво посоветовал Егоза. – И еще девах каких‑нибудь – а то что‑то скучно.
– Позову, – Катька улыбнулась. – Только вы это… конфет купите и вина еще.
– За ними и Мишка сбегает, – Санек вытащил из кармана пиджака папиросы. – Закуривай, Торговец!
Раничев закурил, прикидывая, как бы половчее отделаться от Егозы – законопатить бы его туда, куда Макар телят не гонял, да вот как? Ну, собственно, для того ведь здесь и сидел. Конечно, запросто можно было бы подставить Егозу на каком‑нибудь его гоп‑стопе – так ведь он же, козел, обязательно всех выдаст, а проблемы пока были не нужны. Да и, честно говоря, Надежду с Генкой жалко… не так Надю, как ее пацана, уж тому‑то, в случае ареста матери, явно светил детдом.
Катька отсутствовала долго, вперед ее явились два пацана лет по пятнадцати – Мишка с Кучером – и с ними девчонка, этакая вся из себя цыпа в белом накрахмаленном переднике и с комсомольским значком. Красивенькая такая блондиночка, с точеным личиком, и мелкими, искусственно завитыми кудряшками.
– Это Ленка, девчонка моя, – опустив длинные ресницы, нарочито небрежно произнес темноволосый пацанчик Мишка, на него ведь, как видно, и запала эта Ленка.
– Ленка, так Ленка, – глумливо гоготнул Егоза. – Была ваша, станет наша. Ла‑адно, не куксись, шучу!
Второй пацан – фэзэушник Колян – стриженный под ноль и мосластый, довольно осмотрел стол и неожиданно громко спросил:
– Ну что, Санек, может, колбаски порежем?
– Давай, – разливая по стаканам водку, кивнул Егоза.
– Ой, нет, нет, мне бы вина лучше, – томно закатив глаза, прощебетала Ленка. Судя по всему, одна из тех молоденьких дурочек, что, на беду свою, в силу ложно понятой значительности или просто отсутствия мозгов, очень любят хвастать перед подружками своим появлением в таких вот компахах. А как же, ведь лестно дурехе посидеть, «как взрослые», с солидными людьми, не с пацанами какими‑нибудь. Слова «солидный» и «взрослый» в лексиконе подобных существ означали лишь только то, что малость приблатненные пацаны лихо пили водку, сквернословили, ничуть не стесняясь, да занимали «дам» пошлыми россказнями, вот, как, к примеру, теперь – подвыпив – Колян.
– Слышь, Санек, мы вчера, мля, взяли водки… Мля, пили‑пили, потом еще пошли, а потом…
Раничева чуть не тошнило от жуткой дурости – такие вот за столом были беседы.
– А я ему – бац! А он… – Егоза тоже вносил в разговор свою «интеллектуальную» долю.
Пришла, наконец, Катька с отрезом ситца под мышкой, притащила из смежной комнаты патефон с пластинками. Патефон оказался небольшим, портативным, еще довоенного выпуска завода имени Молотова, весь обклеенный вырезанными из журналов картинками. Еще выпив, устроили танцы, по очереди лапая захмелевшую Ленку… Раничев собрался уж было уйти, плюнув на все это непотребство, как вдруг, рассматривая пластинки, услыхал, как Егоза чуть слышно буркнул Коляну про Ленку, дескать хорошо бы ее сегодня всем по очереди поиметь.
– Не знаю, – нагнувшись к сидевшему Егозе, шепнул Колян. – Мишка, наверное, обидится.
– Да пошел он! – гнусно ругнулся Санек. – С друзьями делиться надо! Эй, Мишаня, сходил бы за вином да за конфетами. Иван даст денег, верно, Иван?
Раничев молча отсчитал банкноты.
Мишка ушел, а танцы продолжились. Ленку уже лапали более откровенно, задирали подол, а та, дура, смеялась.
– А ты что же? – Иван посмотрел на грустную Катьку. – Эвон как на тебя Колян смотрит!
– Смотрит, да не на меня, – с обидой отозвалась девчонка. – На мокрощелку эту… Ничего, сейчас я ей морду‑то раскровяню…
Неожиданно вскочив на ноги, Катька схватила со стола нож и бросилась на танцующую гостью с такой неожиданной быстротой и проворством, что Раничев едва успел заломать ей руку.
– Убью! – обиженно голосила Катька. – Убью, с‑сука!
Ленка в страхе отбежала к печке. Иван вывел орущую хозяйку в коридор и, набросив ей на плечи пальто, позвал Коляна:
– Давай‑ка ее на улицу.
– Угу.
Вдвоем они вывели плачущую девчонку из дома и усадили на бревно, валявшееся за растущими сразу за домом кустами. Дул ветер. Моросил мелкий дождик. На свежем воздухе Катька быстро успокаивалась и трезвела. Раничев положил руку Коляну на плечо:
– Ты посиди с ней, парень.
Фэзэушник кивнул, и Раничев быстро вернулся назад, в дом.
– Нет, нет! – голосила распластанная на диване Ленка, со страхом глядя на блестящее лезвие финки, приставленное Егозой к ее горлу.
– Ну, сама разденешься или, может, помочь? – гнусно улыбаясь, тот пытался свободной рукой расстегнуть ширинку. – Ну, давай быстрей, тля!
Он закатил девчонке пощечину, и та, хныкая, послушно спустила трусики.
– Ну, вот давно бы так, курва, – удовлетворенно просипев, Егоза наконец спустил штаны…
Раничев поднял его легко, словно щенка, и с силой бросил об стену. Жалобно крякнув, Егоза опустился на пол.
– Одевайся! – Иван строго посмотрел на рыдающую девчонку. – Быстрее! Ну!
Позади, в коридоре, послышались чьи‑то шаги. Раничев оглянулся – пришел Мишаня с вином и дешевыми сосательными конфетами. Тем лучше.
– Вот что, Миха, давай‑ка веди свою подругу домой, пока вот этот гад не очухался, – Иван кивнул на валявшегося на грязном полу Егозу.
– Санек? – недоумевающе захлопал ресницами парень. – Так он ее… Ленка, он – тебя… Ах ты ж…
Раничев с удовольствием отвесил пацану хорошую плюху, такую, что бедняга отлетел к стенке.
– Вот что, юноша, – сграбастав парня за грудки, грозно произнес Иван. – Забирай свою биксу – и катитесь колбаской по Малой Спасской! И, ежели еще хоть раз кто‑нибудь из вас появится в этой компахе… Лично удавлю! Ясно?
Подросток молчал, за спиной испуганно всхлипывала Ленка.
Раничев недобро взглянул на Мишаню:
– Я спрашиваю – ясно?
– Ясно, – сглотнул слюну тот.
– А раз ясно, так валите отсюда и не вздумайте хоть когда‑нибудь снова прийти! – проорал Иван, чуть ли не пинками выпроваживая непонятливую молодежь из квартиры. – Ишь, бля, романтики захотелось! Ну, дуры… Этот еще, деятель, – он посмотрел на приходящего в себя Егозу. – Вставай, Санек, валить надо. Ленка легавых привела!
– Куда валить? Какая Ленка? – обхватив голову руками, недоумевающе произнес Егоза. – Что?
– Уходим, говорю… Давай, ноги в руки – и побыстрее. Переночевать есть где?
– Да дома…
– Нет, нельзя тебе домой… Хотя, если до утра только…
Он вышли на улицу. Темнело, и капли дождя моросили по лужам. Дойдя до Советской, Раничев прислонил собутыльника к афишной тумбе и поймал такси.
– Приятель, вишь, загулял, – зашуршав сотенной, Иван искательно улыбнулся таксисту.
– Да я вижу, – таксист хохотнул и сотенная незаметно исчезла. – Куда везти‑то?

* * *

Раничев хорошо запомнил адрес – Лиственная, 12, – убогая халупа на Лесной улице, куда и наведался утром с пивом и добрым советом.
– Ой, хорошо! – растрепанный и голый по пояс Санек, сидя на полосатом, брошенном прямо на пол, матраце, оторвался от выхлебанной бутылки. – Чего хоть мы вчера творили, Иван?
– Да уж, натворил ты делов, – Раничев укоризненно покачал головой. – Биксу свою помнишь, Ленку?
– Как не помнить? Конечно! Шикарная девочка.
– Была девочка, да вся вышла… Ты, сукин кот, постарался.
– Да уж, я такой, – глумливо загоготал Егоза.
– Изнасилование по Уголовному кодексу, – мрачно напомнил Иван. – Знаешь, кто эта Ленка?
– Ну?
– Племянница самого товарища Казанцева! – словно пригвоздил Раничев.
– Да ну? – Егоза снова хлебнул пива. – А кто это?
– Ну ты и серость! – вполне искренне удивился Иван. – Не знать главного в городе пахана! К твоему сведению, товарищ Константин Федорович Казанцев не кто иной, как первый секретарь городского комитета партии!
Егоза захлебнулся пивом.
– Быстрей, собирайся! – похлопал его по спине Иван. – С минуту на минуту здесь будет милиция!
– Что? – трясущимися руками Санек натянул рубаху и пиджак.
Раничев лично накинул на него пальто и, проверив, чтобы Егоза не забыл документы, выпроводил парня на улицу.
– Один живешь?
– Да, – навешивая на дужку замок, кивнул Санек. – Была бабка, померла в прошлый год.
– Прячься!
Схватив молодого бандюгу за руку, Иван едва успел втянуть его в какой‑то сарай на противоположной стороне улицы, как к дому Егозы, стрекоча и подскакивая на ухабах, подкатил мотоцикл с двумя милиционерами. Оба, посмотрев на замок, принялись ходить вокруг хибары, старательно заглядывая в окна.
– Оба‑на, – в ужасе прошептал Санек. – Выходит ты, Ваня, прав был…
– Я всегда прав, – пошутил Раничев. – Родственники где‑нибудь далеко есть?
– Есть. Тетка в Свердловске, да еще кто‑то в Челябинске, только я их плоховато знаю.
– Отлично! Сейчас на вокзал дунем.
Дождавшись, когда милиционеры не солоно хлебавши уехали, приятели быстро пошли к вокзалу, на противоположную сторону города.
На полпути, у киоска, Раничева неожиданно остановил какой‑то пацан.
– Денежку‑то дадите, дяденька? – громко поинтересовался он.
– А, – засмеялся Иван. – Про тебя‑то я чуть не забыл. На, держи – заработал.
Сунув мальчишке червонец, он обернулся к напарнику:
– Ну, идем.
– Кто это? – Егоза проводил убежавшего паренька взглядом.
– Так… Знакомец один. Выполняет тут для меня кое‑какие порученьица.
Говоря так, Раничев сейчас почти что не врал, действительно, пацан как раз и выполнил только что одно из таких поручений – впрочем, единственное, дождавшись восьми тридцати, передал в отделение милиции сочиненную Иваном анонимку о том, что в доме 12 по улице Лиственной хозяева всю ночь гонят самогон из краденого картофеля. Сработало вовремя! Егоза аж с лица сник. Еще бы! Кому же в тюрьму хочется, да еще за изнасилование.

Гудели рельсы, могучие паровозы пыхтели паром, раздавались гудки, а от водокачки с чайниками в руках неслись к отходящему поезду опоздавшие пассажиры. Отстояв очередь, Егоза взял билет до Свердловска и, оглядываясь, направился в привокзальный сквер, где его – на скамейке возле белого бюста Ленина – давно уже дожидался Иван.
– Купил, – подойдя, доложил Егоза.
Раничев улыбнулся:
– Ну вот и славно. Тебе сейчас главное – отсидеться. Поживи с месяцок у тетки, а лучше – до нового года, глядишь, и утихнет все. Вестей о себе не подавай, никому не пиши…
– Что я, маленький? – обиделся парень.
– На вот тебе, – Иван протянул Егозе деньги. – На подарок тетке. Смотри только, не вздумай по пути играть.
– Ла‑адно… – бандит вдруг пристально посмотрел на Ивана.
– Что, – усмехнулся тот. – Хочешь спросить, с чего б это я такой добрый? Отвечу сразу – виды на тебя имею, и виды серьезные. Перстенек с зеленым камнем ведь Корявый припрятал?
– Ну, – дернувшись, кивнул Егоза. – Силыч что‑то такое говорил. Только болтать не велел. А Корявого хочет на пересылке пощупать.
– Суд был уже?
– Да вроде нет… Но скоро будет, это точно.
Что‑то громко и гнусаво объявило вокзальное радио. Окутанный паровозным дымом, к перрону медленно подошел пассажирский поезд.
– Твой, – поднялся Раничев. – Ну, ни пуха, турыст!
Прихватив небольшой, купленный по пути, чемоданчик, Егоза быстро побежал к поезду. Вот смешался с толпой, подошел к проводнику… Вошел… Обернулся в дверях, помахал.
Ну, с Богом…
Иван ухмыльнулся, провожая глазами отходящий состав. Вот уже – минус один. Остались двое. Вернее, один…

Глава 15
Осень 1949 г. Угрюмов. «Midnight Special»

Трудно даже представить себе такой участок хозяйственного и культурного строительства, где не находили бы применение энергия, творчество и держание комсомольцев.
Л. И. Брежнев.
Из Отчетного доклада ЦК КПСС двадцать четвертому съезду Коммунистической партии Советского Союза

…Кощей. А он умный, не чета Егозе! На кривой кобыле не объедешь, единственная зацепка – мальчики. Попробовать прямой шантаж, может, и получится? Конечно, не самому, через подставных лиц. Сделать жизнь Кощея невозможной, вынудить его залечь на дно, а лучше – вообще уехать, как Егоза. Гм… одному не справиться, в глазах Силыча нужно выглядеть, как жена Цезаря – вне подозрений. Стало быть, и не стоит маячить на виду, действовать крайне осторожно, лучше – через официальные органы. Иван задумался. Через милицию или прокуратуру опасно – там вполне могут его помнить еще по старым делам, значит, что же…
От вокзала в сторону сквера, о чем‑то весело переговариваясь, шли четверо парней с красными повязками на рукавах – дружинники‑бригадмильцы. Один из них задержался около сидевшего на скамейке Раничева:
– Товарищ, здесь ребята не пробегали?
– Какие еще ребята? – Иван приветливо посмотрел на парня.
– Да такие… лет по двенадцати, мелочь в общем… Представляете, повадились, сволочи, бросать в проходящие поезда камни!
– Страшное дело! – покачал головой Раничев. – Этак и до крушения недалеко. Нет, не видал никаких ребят. Увижу, обязательно сообщу… только скажите – куда?
– В линейное отделение милиции можете. Там, на вокзале, – бригадмилец улыбнулся. – А лучше – нам, во‑он видите, дом с железной крышей?
Иван посмотрел на двухэтажное здание, покрытое нежно‑голубой штукатуркой и расположенное сразу за сквером.
– Там наш опорный пункт, – с какой‑то гордостью пояснил бригадмилец, совсем еще молодой, лет восемнадцати‑двадцати, парень.
– Обязательно сообщу, – приложив руку к сердцу, уверил Раничев.
– Спасибо, товарищ!
Парень побежал догонять своих, а Иван, ощутив вдруг кое‑какую – пока еще дремлющую – мысль, быстро вскочил со скамейки и закричал:
– Эй, молодой человек! Вы, вы, бригадмилец.
– Что такое? – молодой бригадмилец обернулся. – Вспомнили что‑то, товарищ?
– Да нет, не в том дело… Просто один мой знакомый тоже в подобной бригаде, в районе Курдина патрулирует, там, где четвертая мужская школа, знаете?
– Знаю. Только там с химзавода ребята, а мы – стройтрестовские.
– А там у них опорный пункт где?
– Кажется, где‑то на Советской, за школой.
– Спасибо.
Поблагодарив парня, Раничев задумчиво зашагал в центр. Остановился у попавшегося по пути киоска, накупил газет – «Правду», «Известия», «Рабочий край», сунул их в карман пальто и, перейдя улицу, остановился у автобусной остановки, напротив витрины магазина «Оптика». Автобуса долго не было, и Иван от нечего делать пялился на витрину, а когда подошел под завязку набитый людьми «ЗиС», не поехал, а зашел в магазин, где купил очки с простыми стеклами в тонкой золоченой оправе, делавшими Раничева похожим если и не на главу кадетской партии Милюкова, то на партийного функционера – точно. Поправив шляпу, Иван вышел из магазина и, решив не терять времени зря, поймал бежевую в шашечках «Победу» – такси – да поехал на Курдина, к четвертой мужской школе. Обойдя школьный стадион с азартно играющими в футбол ребятами, он вышел на Советскую и, немного пройдя, обнаружил на одном из добротных, недавно оштукатуренных, домов красную табличку с надписью «Опорный пункт милиции» и номером телефона. Запомнив номер, Раничев перешел на другую сторону улицы, к телефонам‑автоматам, и, прикрыв за собою железную дверь будки, закрутил диск.
– Опорный пункт? Это из горкома звонят. Нет, не по поводу взносов. Бригадмильцы у вас обычно как патрулируют? С восьми до одиннадцати? Понятно. Мы к вам подошлем агитатора с лекцией о международном положении. К какому часу подойдет? А вот к восьми и подойдет, ничего, на патрулирование и попозже выйдут. Там ведь с химзавода все? Ну и отлично. Да, агитатора зовут Петров Иван Петрович – человек он знающий, много чего повидавший.

До вечера еще оставалась целая уйма времени. Иван зашел в ресторан, пообедал и неспешно направился домой, на Героев‑полярников. Дождь перестал, и сквозь разрывы облаков проглянуло солнце. Встречавшиеся на пути прохожие улыбались и, обходя лужи, вежливо раскланивались друг с другом.
– Эй, дядя Иван, подождите!
Раничев оглянулся: через улицу, прямо по лужам, бежал Генька. В расстегнутом пальто, с развевающимся на ветру галстуком и улыбкой во все лицо.
– А я смотрю, вроде бы вы… Дядя Иван, я контрольную по арифметике на «хорошо» написал!
– Молодец, – одобрительно кивнул Раничев. – У нас по пути мороженицы нет?
– Как же нет? А павильон в сквере?
Свернули в сквер. В павильоне «Соки‑воды» Иван угостил Геньку молочным мороженым по два рубля за сто граммов, взял и себе, с сиропом, хотел было еще и пару бутылок пива, дорогого, по восемь рублей, но раздумал – вечером он должен был выглядеть, словно на приеме у английской королевы. Да, еще нужно было замотивировать его вечерний уход из дома.
– А я вот в театр сегодня собрался, – доев мороженое, улыбнулся Иван. – Хорошую пьесу дают, по Чехову.
– Мы его еще не проходили… Но я читал – «Лошадиная фамилия», «Хамельон»… А вот «Вишневый сад» мне совсем не понравился, а вам?
– Ну как тебе сказать? Все‑таки – классика.
– Дядя Иван, у нас на следующей неделе сбор – ну в честь Дня рождения комсомола, помните, я говорил?
– Да помню.
– И вы обещали песню со мной разучить, ну, на гитаре. Будем сегодня?
Раничев вздохнул:
– К сожалению, сегодня не получится, Генька, в театр ухожу. А вот завтра – в самый раз. Ну что, идем? Мать, поди, волнуется – где это ты так задержался?
Генька вдруг погрустнел:
– Знаете, дядя Ваня, а мы с мамой, наверное, скоро уедем… Ой! – он вдруг закрыл рот ладонью. – Проговорился! Вы только, пожалуйста, не говорите маме, что я вам сказал, ладно?
– Ладно. А почему такая тайна?
Пацан нахмурился:
– Мама говорит, Николай Силыч не захочет, чтобы мы уехали… Ой, вы и ему не говорите!
– Не скажу, – Иван потрепал Геньку по волосам. – А куда собрались‑то? Поди, на север?
– Не‑а, наоборот, на юга, в Краснодар! Там мамина тетка, теть Зина, у нее свой дом с садом, такой красивый, и… Вообще там здорово! Хотя и здесь… с ребятами расставаться грустно.
– С какими ребятами, с Егозой, что ли?
Генька засмеялся:
– Скажете тоже! С друзьями школьными, у нас знаете какое звено?! Сильное. Я, Мишка Васильков, Колька, Дашка с Наташкой – все друг за друга горой.
– Здорово, – согласился Раничев. – Ну раз вы такие друзья, так ты летом возьми да и пригласи их к себе в Краснодар.
– Ой! – мальчик засиял. – И правда! Мама только рада будет…
Раничев усмехнулся. Это хорошо, что Надя с Генькой уедут, это прекрасно просто, все ж таки почему‑то не хотелось, чтобы с ними случилось что‑нибудь нехорошее. Может быть, потому, что Иван помимо своей воли сильно привязался и к Надежде, и к Геньке. Пацан вообще был славным, да и Надя, как оказалась, вовсе не походила на содержательницу бандитской малины. Правда, любила хорошо одеться – а какая женщина этого не любит? – и, кажется, сильно боялась Силыча. А вот к Раничеву относилась хорошо – кормила обедом и ужином, искренне смеялась над шуткам, вообще, похоже, Иван ей нравился, и, может быть, даже не столько в сексуальном смысле – как красивый и сильный мужчина – а как порядочный человек. Надежда даже как‑то что‑то такое высказала по этому поводу. Да‑а, по сути – несчастная женщина. И, наверное, именно при первой встрече с Иваном она и была искренней, а потом… потом – все на людях.

* * *

Придя домой, Раничев с удовольствием попил с Надеждой и Генькой чаю с мягкими, усыпанными маком, баранками, затем поднялся к себе, разложив на столе газеты – к вечернему выступлению следовало подготовиться. Так, о чем там пишут? О грядущем укрупнении колхозов – ну это, пожалуй не надо. А вот и вполне подходящее – полный текст ноты правительства СССР правительству ФНРЮ от 28 сентября сего года – месяца не прошло – за подписью замминистра иностранных дел А.А.Громыко…
«…руководители югославского правительства вели и продолжают вести свою враждебную и подрывную работу против СССР… теперешнее югославское правительство находится в полной зависимости от иностранных империалистических кругов и превратилось в орудие их агрессивной политики… Советский Союз отныне считает себя свободным от обязательств…» В общем, как в том анекдоте – «Да здравствует клика Тито!»
Вечером Иван вышел на крыльцо – в распахнутом пальто, в белой рубашке с галстуком, в светло‑сером элегантном костюме, при шляпе. Вышел заранее – для полноты образа требовалось еще прикупить солидный кожаный портфель – такие как раз продавались в универмаге РАЙПО, там же, на Советской.
– Генька говорит, в театр собрались? – Надежда вышла на веранду с тазиком, полным только что выстиранного белья.
– В театр, – Иван улыбнулся.
– Сто лет не была в театре, – вдруг вздохнула Надя. – Да и в кино‑то никто не зовет, разве что Генька. Счастливо вам сходить, Иван.
– Спасибо.
Приподняв шляпу, Раничев направился в сторону центра, там – он точно знал – находилась телефонная будка, можно было вызвать такси – уж больно не хотелось полгорода тащиться пешком. Ага, вот и телефон… Черт! Оторвана трубка. Вот шпана поганая, руки бы поотрывать!
– Эй, дядя, закурить не найдется?
Из подворотни вывалили трое – начищенные сапоги, длинные пальто, надвинутые на самые глаза кепочки, в уголках губ словно бы приклеились папироски. Курить вам нечего, как же! У того, что в центре, – белое кашне на шее.
Остановившись, Иван подождал гопников и, не говоря, ни слова, резко ударил того, что в кашне, кулаком в челюсть. Бил от души – гопник, жалобно вскрикнув, отлетел куда‑то к забору, глухо ударившись головой об мокрые доски. Не давая опомниться, Раничев саданул ногой второго, третий успел отскочить в сторону и, вытянув вперед руку с зажатой в ней финкой, нервно заорал:
– Не подходи, падла, не подходи!
Иван – по‑прежнему молча, что сильно действовало гопникам на нервы, еще раз ударил ногой упавшего – не того, что в кашне, там, похоже, особого успокоения не требовалось, а другого, и, схватив с земли камень, резко швырнул его прямо в рожу оставшегося на ногах парня. Тот увернулся, но Раничев достал его ногой – блеснув фиксатым ртом, гопник впечатался в стену рядом с телефонной будкой, финка его, жалобно звякнув, упала на тротуар. Иван подобрал ее и забросил в лужу.
– С‑сука… – сползая по стене, зашипел гоп‑стопник.
Раничев безо всякой жалости ударил его кулаком в живот:
– Не ругайся. Нехорошо это.
– Мы тя достанем, фраерок! – это очнулся тот, с кашне.
Иван подошел к нему и, отвесив хлесткую затрещину, ухватил за руку:
– Палец сломать, гнида?
Гопник заверещал от боли. А потом и завыл – Раничев все ж таки привел свою угрозу в действие. Никакой жалости к подобным шакалам он не чувствовал – навидался в далеком прошлом – и прекрасно знал: тут так, или ты их, или они тебя. Договориться миром никак не получится.
– Будешь орать – сверну шею! – Иван усмехнулся. – Надо же, щенки! На кого напасть решили? Силычу расскажу – долго смеяться будет.
– Так ты с Силычем? – удивленно спросил тот, что у стены. – Так бы сразу и сказал… Зачем пальцы‑то ломать, дядя? Больно ведь.
– Больно им, – Раничев пожал плечами. – Скажите спасибо, что вообще на тот свет не отправил. А ну, пошли с глаз моих!
Постанывая и глухо ругаясь, гопники удалились в ночь. Иван прошел еще полквартала, пока наконец не отыскал работающий телефон. Такси – шикарный «ЗИМ» – приехало на удивление быстро, заметив стоявшего на дороге Ивана, водитель притормозил и высунулся в окно:
– Вы вызвали?
– Я. – Раничев с удовольствием уселся в просторный салон.
– Куда везти? – обернулся таксист в лихо заломленной на затылок фуражке с эмблемой угрюмовского таксопарка.
Иван устало махнул рукой:
– В центр. На Советскую, к универмагу. Работает он еще?
– Должен.

Купив в универмаге дорогой портфель дивной коричневой кожи, Раничев заскочил в аптеку – заклеил пластырем ссадины на кулаке. Надел на нос очки, поправил шляпу и, поглядев на часы, быстро пошел к опорному пункту милиции. Вот и знакомая вывеска, невысокое крыльцо, урна… Набрав в грудь воздуха, Иван решительно толкнул дверь.
И замер – весь первый ряд небольшого зала сиял белизной парадных милицейских мундиров! Однако…
– Вы из горкома? – подбежал какой‑то молоденький лейтенант. – Товарищ Петров Иван Петрович?
– Он самый! – Раничев с улыбкой протянул милиционеру руку. – Здравствуйте. Здравствуйте, товарищи!
– Здравия желаем, – хором откликнулись милиционеры.
– Я Костиков, участковый уполномоченный, – запоздало представился лейтенант. – Старший здесь, на опорном пункте, ну и – комсорг. Кроме бригадмильцев, мы сегодня решили еще и постовых пригласить, и участковых – естественно, свободных от смен. Ничего?
– Славно, – кивнул Иван. – Так сказать, живое слово партии – в простые милицейские массы!
– Проходите, раздевайтесь, – радушно пригласил лейтенант. – Вешалка у нас в углу, а вон тут, видите, кафедра!
– Да, неплохо у вас тут все оборудовано, – раздеваясь, заметил Раничев.
– Шефы средства подбрасывают. Мы здесь и комсомольские собрания, и тематические вечера проводим.
– Рад всех вас видеть, дорогие товарищи! – встав за кафедру, Иван внимательно обвел глазами зал. Собравшихся было человек тридцать – с десяток милиционеров, остальные – бригадмильцы, молодежь с лесохимического завода.
– Меня зовут Петров Иван Петрович, и по поручению городского комитета партии я сегодня прочту вам небольшую лекцию о международном положении. Как вы знаете, товарищи, ситуация в мире сложная. Все громче бряцают оружием гнусные силы мирового империализма, все чаще и чаще засылают шпионов и диверсантов. И в этой борьбе, товарищи, никто из нас не должен остаться равнодушным.
Раничев сделал короткую паузу. Раздались аплодисменты.
– Наше родное правительство, партия никогда не оставят без ответа происки антисоветских сил! На каждый их удар мы ответим двумя!
– Правильно!
– На каждую идеологическую диверсию отзовемся сплочением комсомольских и партийных рядов! Выступим против клики Иосипа Броз Тито, позор югославским фашистам…
Иван говорил легко, про себя удивляясь – откуда у него взялись подобные трескучие фразы? Наверное, из далекого пионерского детства и комсомольской юности. Покритиковав Югославию, Раничев перекинулся на германский реваншизм, а затем, не оставив камня на камне от внешней и внутренней политики США, заговорил об укрупнении колхозов и развитии легкой промышленности.
– Что скрывать, дорогие товарищи, есть еще у нас отдельные недостатки – и голодно иногда бывает, и, что греха таить, неуютно. Живем мы пока бедно, но – и вы все это прекрасно видите – с каждым годом все лучше и лучше. Регулярно снижаются цены, отменены карточки… Кстати, товарищи, никто не помнит – когда?
– В сорок седьмом! – с энтузиазмом закричали сзади.
– Вот! А в Англии, между прочим, – только в пятьдесят первом… – Иван вдруг осекся – какой, к черту, пятьдесят первый, когда сейчас еще только сорок девятый?
– Только в пятьдесят первом году правительство Этли планирует отменить карточки в Англии, – выкрутился Раничев. – На фоне неуклонного повышения жизненного уровня всех советских людей, что же происходит, товарищи, так сказать, на загнивающем Западе? А вот что! Коррупция снизу до верху, попирание морали и прав, порноиндустрия и игорный бизнес, повышение коммунальных платежей и монетизация льгот! Давайте же – за то, что у нас всего этого нет и не будет – от всей души поблагодарим родную коммунистическую партию и нашего любимого вождя, Иосифа Виссарионовича Сталина!
Иван кивнул на висевший напротив входа портрет вождя в белом парадном мундире с золотыми погонами генералиссимуса.
Бурные, долго не прекращающиеся аплодисменты перешли в овацию.
– Спасибо! Спасибо, дорогие товарищи! – расчувствованно произнес лектор и пристально посмотрел в зал. – Может быть, у кого‑то есть вопросы? Прошу вас, не стесняйтесь.
– Товарищ лектор, – в середине зала поднялся белобрысый худощавый парень в явно большом – видно, с отцовского плеча – пиджаке, представился: Кучеров Сергей, цех красителей. – Товарищ лектор, у меня вопрос, может быть, не по существу освещаемой темы, но тем не менее хотелось бы знать, как вы – и в целом партия и комсомол – относитесь к классической музыке?
– Положительно относимся, товарищ Кучеров! – под смех присутствующих ответил Иван. – Правда, не ко всей. Вот, к примеру, Шостакович. Спорный, надо сказать, композитор. А об опере Вано Мурадели «Великая дружба» в партийной прессе так прямо и сказано – сумбур вместо музыки!
– А Моцарт? Штраус? Вивальди? – не отставал дотошный любитель музыки, а сидевший рядом с ним шатен с небольшими усиками безуспешно пытался усадить его в кресло за фалды пиджака.
Раничев улыбнулся:
– Насчет классической музыки, товарищи, скажу так: мне лично много чего нравится – и вальсы Штрауса, и сороковая симфония, и «Времена года», и даже Бетховен. Как ответственный партийный работник, считаю, что слушать классику комсомольцу и вообще советскому человеку, вовсе не зазорно!
– Вот так, слышал? – довольный меломан победно взглянул на своего соседа с усиками.
– А джаз? Что вы насчет джаза скажете?
– А вот насчет джаза, уважаемые товарищи бригадмильцы и милиционеры, поговорим в следующий раз!
Под бурные аплодисменты Иван Петрович сошел с трибуны, вернее – вышел из‑за кафедры. Молодые люди, среди которых, к удивлению Раничева, было достаточно много девушек – переговариваясь между собой, подходили к участковому Костикову на инструктаж.
– Спасибо, дорогой товарищ, за интересную и познавательную лекцию! – вполне искренне поблагодарили Ивана уходившие милиционеры.
– Не стоит, – скромно потупил глаза тот. – В конце концов, вести партийную пропаганду – это моя работа.
Дождавшись, когда зал почти опустел, Раничев подошел к участковому:
– Товарищ Костиков, у меня к вам небольшое дело.
Милиционер оторвался от инструктируемых:
– Слушаю вас внимательно.
– Видите ли, как лектор я частенько выступаю по правовым вопросам перед различными аудиториями, и мне было бы чрезвычайно интересно увидеть работу бригадмильцев так сказать изнутри. Пройтись, как говорится, вместе с комсомольским патрулем по ночным улицам нашего любимого города… Да вот хоть с этими симпатичными молодыми людьми, – Иван кивнул на оставшуюся в зале группу – трех юношей и двух девушек.
Лейтенант почесал затылок:
– Вообще‑то не положено… Но если вы так хотите, что ж… Ребята у нас надежные, – участковый улыбнулся, и Раничев тут только заметил на его кителе несколько нашивок за боевые ранения. Наверное, воевал, хоть и выглядит совсем еще молодым парнем – ну сколько ему, двадцать четыре? Двадцать пять? Да, воевал, да и эти ребята с девчонками наверняка хватили лиха – война‑то едва четыре года как кончилась.
– Ну тогда знакомьтесь, товарищ лектор! – весело предложил участковый. – Я и сам с вами пойду, прогуляюсь.
– Кучеров, Сергей, – снова представился белобрысый меломан.
– Павел, – это его приятель, высокий, усатенький. Еще был несколько угрюмый Николай с лицом плакатного стахановца, и две девчонки – Лера и Галя. Лера – пухленькая и с короткой стрижкой, а Галя – высокая худышка с косой.
– Очень приятно, – Раничев с чувством пожал бригадмильцам руки. – Иван Петрович.
– Ну что ж, Иван Петрович, идемте?

Бригадмильцы лесхимзавода патрулировали район, ограниченный улицей Советской и Курдина, этакий чуть вытянутый квадрат, включавший в себя сквер и мужскую школу.
– Сквер – это наша головная боль, – жаловался по пути участковый. – Как вечер, так обязательно либо изобьют кого‑нибудь, либо ограбят. А вот еще повадились с пьяных часы снимать. И чего удумали, сволочи, – специально дождутся, когда на заводе получка или аванс – и хоронятся за деревьями, поджидают выпивших граждан.
– В школе на вечерах тоже драки бывают, – обернувшись, заметил Сергей. – Но это, когда какое‑нибудь мероприятие.
– А вы, Сережа, не в этой школе учились? – Иван показал рукой на «четвертую мужскую», мимо которой как раз и проходил их патруль.
– Нет, – бригадмилец покачал головой. – В другой.
– Мы – в этой, – глухо отозвался Павел. – Николай давно закончил – вон и в армии уже успел отслужить, а я только что, в этом году.
– И я – в этом, – улыбнулся Сергей. – Сейчас практику наработаем – в институты поступим.
– И куда же, если не секрет?
– Пашка в технологический, на инженера, а я в Ленинград, в лесотехнический.
– Хорошее дело, – одобрительно кивнул Раничев и оглянулся. – А вы что же, девчонки?
– А мы и так учимся! – хором откликнулись те. – В техникуме, на вечернем.
Обойдя школу, патруль углубился в сквер, тщательно присматриваясь к проходившим мимо подростками, да и вообще ко всем прохожим. Зря не бродили – записав фамилии и номера школ, отправили по домам трех припозднившихся мальчуганов с мячом, разняли у закрывавшегося пивного павильона драку – вернее, даже не успели разнять, едва заслышав свистки, драчуны разбежались. Еще немного походив по опустевшему скверу – беседа вдруг зашла на литературную тему, Сергей говорил о Твардовском и Трифонове, Раничев их тоже похвалил, а вот о Зощенко и Булгакове отозвался осторожно. Заспорили – Сергею нравился Булгаков.
– Мощный, интересный писатель!
– Но ведь он описывает наших классовых врагов, Сережа! – вступил в спор Павел. – Это же апологетика, понимаешь ты, апологетика!
– А я фантастику люблю, – обернулся к ним участковый. – Жюля Верна, Беляева. В центральной библиотеке их много.
Девчонки и Николай в спор не вмешивались, по‑видимому, ничего не читали.
Похоже, патрулирование сегодня выдалось спокойным – Раничев украдкой глянул на часы – десять тридцать, еще полчаса, и привет…
– О, гляньте‑ка, деятель! – замедлив шаг, участковый кивнул на только что вышедшего из такси молодого парня в велюровом, с широченными плечами, пальто, узеньких бричках‑дудочках и тупоносых штиблетах на какой‑то жуткой платформе. Из‑под распахнутого пальто был виден модный светло‑желтый пиджак, зеленая сорочка и умопомрачительного цвета галстук с изображением саксофонов и пальм.
Стиляга! – догадался Раничев. Ну конечно же – один из первых представителей данного вида «отщепенцев» среди советской молодежи. Смелый парень… Выглядел, конечно, смешно – но для сорок девятого года невообразимо круто. Вообще‑то, сейчас его могли забрать в милицию за один внешний вид – или разрезать ножницами брюки, состричь на голове кок – запросто!
– Эх, жаль, ножницы сегодня не прихватили! – с досадой произнес Николай. – А то бы…
– И как только не стыдно этаким попугаем ходить? – дружно возмутились девушки, Лера и Галя. – Позорник!
– Тсс! – обернувшись, участковый приложил указательный палец к губам и шепотом пояснил. – Это Вовик Левадский, кличка – Боб и еще – Гужбан – видите, губы толстые… Махровый спекулянт!
– Что ж еще на свободе?
– Хитрый, гад! Один раз попался – на поруки взяли. Он в НИИ лесоматериалов работает, лаборантом или младшим сотрудником, коллектив там гниловатый – Гужбан, видать, достает им разные вещицы, вот они его и выручают. Моя бы воля – всех бы на лесоповал отправил! – милиционер в сердцах сплюнул.
– А куда ж в этом НИИ комсомольская организация смотрит? – тихо возмутилась Галя. – Или и там все шкуры продажные?
– Да он не комсомолец, – махнул рукой лейтенант. – Разве таких в комсомол берут? О! Смотрите, смотрите… К кинотеатру пошел, сейчас как раз последний сеанс кончится… Видно, встреча у него там! А ну‑ка… за мной. Только осторожно, чтобы не заметил.
Бригадмильцы весело переглянулись, и их веселый азарт неожиданно захватил и Раничева, весьма заинтересовавшегося стилягой – наверняка одним из немногих в городе, а может быть, и единственным. Стиляга… Наверное, сейчас, в сорок девятом, еще и слова‑то такого нет, чуть позже появится.
Немного пофланировав у входа в кинотеатр, Вовик встал на углу и, небрежно сплюнув на тротуар, закурил, вытащив сигарету из яркой иностранной пачки. Бригадмильцы во главе с участковым Костиковым спрятались в темноте, за тополями, посаженными вдоль тротуара.
– Слышь, Андрей, – наклонился к участковому Коля. – А этот Гужбан – он не шпион часом?
– Пробовали и на это прокрутить, – лейтенант вздохнул. – Да сверху сразу дали по шапке, сказали, чтобы дурака не валяли. Ну какой он шпион? Смех один. За версту виден. Вот на спекуляции его бы еще разок взять, уже бы не отвертелся. О, смотрите, кажется, сеанс кончился.
Из распахнувшихся дверей кинотеатра – бывшей церкви Параскевы Пятницы – повалил народ, громко обсуждая только что просмотренную картину «Подвиг разведчика». Предупрежденные участковым бригадмильцы смотрели на стилягу во все глаза, но нахлынувшая толпа захлестнула его, на какой‑то миг скрыв от зорких глаз комсомольцев. А когда люди разошлись, вместе с ними ушел и Боб – не торопясь, поймал такси – синюю «Победу», сел…
– Бежим, Андрей! Уйдет ведь!
– Не спеши, Николай, – начальственный басом отозвался участковый. – Он наверняка уже все скинул – зря только время потратим, отопрется, гад! А вот покупателя я, кажется, видел…
– И мы видели! – хором закричали девушки. – Во‑он, тот паренек, в длинном пальто, без кепки. К остановке пошел.
– Что ж, – участковый ухмыльнулся. – Задержим, проведем, так сказать, профилактическую беседу с далеко идущими последствиями.
К остановке как раз подошел автобус, и, выйдя из‑за деревьев, бригадмильцы прибавили шаг.
– Участковый уполномоченный лейтенант милиции Костиков! – подойдя к пареньку, лихо козырнул Андрей. – Молодой человек, прошу пройти с нами.
– К‑куда? – парень растерянно хлопнул глазами.
– В опорный пункт. Здесь не так далеко.
– Но… но я ничего такого не сделал!
– Пройдемте! Ребята, подмогните ему, смотрите только, чтобы не сбежал.
– Да не надо меня хватать, – севшим голосом пробормотал задержанный. – Сам пойду.
– Подожди немного, – участковый подошел к опоздавшей на автобус паре – высокому усатому парню и рыжеволосой девушке. Козырнул, представился:
– Товарищи, будете понятыми.
Задержанного тут же и обыскали, да, собственно, и не нужно было долго искать – за пазухой у парня тут же обнаружился пакет из вощеной бумаги, а в пакете – Иван глазам своим не поверил, хотя подсознательно чего‑то такого и ожидал – старые рентгеновские снимки с нарезанными звуковыми дорожками – легенда советской действительности, музыкальные записи «на костях»! Интересно, что там?
– Во, тут наверняка всякая антисоветчина! – азартно потер руки Коля.
– Сегодня слушает он джаз, а завтра Родину продаст, – уничижительно добавила Лера. – И как только не стыдно?!
– Давайте это ко мне в портфель, – Раничев кивнул на пакет с дисками. – Чего в руках‑то таскать?
– Держите, Иван Петрович, – Костиков протянул пакет Ивану и обернулся к ребятам: – Ну, хлопцы и девушки, пошли.
Впереди, по обе стороны от задержанного парня, важно шагали Паша с Сергеем, невообразимо гордые оказанным доверием. За ними, бурно обсуждая случившееся, шли девушки, а позади – Раничев, участковый и Николай.
– Здорово мы сегодня поработали, правда, Андрей? – захлебываясь, говорил Коля. – Наверняка заведут дело, и уж не закроют – доказательства есть…
Костиков усмехнулся:
– Ну сколько раз говорить – дела не заводят, их возбуждают, по веским обстоятельствам. И не закрывают – что, уголовное дело дверь, что ли, чтобы его закрывать? Прекращают – вот как правильно. Завести, закрыть – так, Николай, только в дальних деревнях неграмотные колхозницы говорят, еще при царском режиме родившиеся. Нам так не к лицу!
– Да понял, понял, – сконфузился Николай. – Так будет дело‑то?
Участковый усмехнулся:
– Честно говоря, вряд ли. Ну что мы ему предъявим? Записи? Так он скажет – нашел или купил у неизвестного лица. Ведь сам момент передачи мы проморгали. Ну возбудим сейчас дело? И что, потом прекращать его за неустановлением лица, подлежащего привлечению в качестве обвиняемого? После такого все по шапке получим, от того же горкома, верно, Иван Петрович?
– Да, – веско отозвался Раничев. – Не стоит показатели портить. Тем более – в конце года. Но с парнем этим профилактическую беседу провести надо! И сообщить по месту учебы.
– Сделаем, Иван Петрович, не в первый раз, – с улыбкой заверил Костиков. – Сейчас на опорнике ребята его опросят, потренируются объяснение брать, пропесочим, уж будьте‑нате! Мало не покажется.
Иван еще раз улыбнулся, добавив что‑то о нужности, важности и полезности профилактической работы милиции.

Придя на опорный пункт, совсем по‑домашнему заварили чаек. Пока бригадмильцы опрашивали задержанного в зале, в соседней комнате участковый нарезал хлеб с ливерной колбасой, достал с полки пачку рафинада…
– Пойду посмотрю, как там у них? – негромко сказал Раничев. – Заодно позову чай пить.
– Ну это минут через пять, – хохотнул участковый. – Пока настоится.
Войдя в зал, Иван уселся чуть в стороне и с любопытством стал наблюдать за разворачивающимся действом. Задержанный, оказавшийся совсем еще юным пареньком лет четырнадцати, понурив голову, сидел на колченогом стуле, односложно отвечая на вопросы. Густые русые волосы его были аккуратно подстрижены, лишь на глаза нависала челка. Из‑под расстегнутого пальто виднелась шикарная – с застежкой‑молнией – куртка, наверняка – предмет лютой зависти одноклассников.
– Итак, – сидевший за конторским столом Николай посмотрел на бедного парня с таким видом, словно допрашивал опаснейшего шпиона. – Вольский Юрий Леонидович, одна тысяча девятьсот тридцать пятого года рождения, русский… Комсомолец?
Парнишка кивнул.
– Громче! Не слышу!
– Да… Недавно приняли.
– Поторопились, – Николай ухмыльнулся. – Учишься где?
– Четвертая мужская школа, восьмой «А».
– Кто родители?
Парень сглотнул слюну:
– Умерли. Отец – от ран, мать – от рака. Я с бабушкой живу.
– С бабушкой? – Коля кивнул на куртку с молнией. – На бабушкину пенсию такой жакетик не купишь!
– Она переводчица и хорошо зарабатывает. Правда, и работает много… – Юрий вздохнул.
– Ну вот, – встряла в разговор Галя. – А теперь подумай, приятно ли будет бабушке – старому заслуженному человеку – узнать такое про своего внука?!
– А что? Что я сделал‑то? – с вызовом бросил мальчишка. В серых глазах его появились слезы.
– Спекулянту помогаешь, вот что!
– Да никому я не…
– А эти твои пластинки? Там же наверняка что‑нибудь запрещенное!
– Глен Миллер там! И еще кое‑что, – яростно откликнулся Юра. – «Серенаду солнечной долины» смотрели?
– А ну‑ка, не ори здесь! – Николай яростно хватил по столу кулаком.
Задержанный вздрогнул и закусил губы. Видно, сдерживался из последних сил, чтобы не разреветься.
Заглянувший в зал участковый жестом подозвал Сергея:
– Давайте, заканчивайте с ним.
Кивнув, Сергей – смешной, растрепанный, в кургузом пиджачке – с явным облегчением что‑то прошептал на ухо Николаю. Как видно, Сережа, будучи поклонником классической музыки, все же в чем‑то понимал задержанного меломана. А уж как понимал его услыхавший про Глена Миллера Раничев! Жалко было парня, очень даже жалко. В конце концов, Иван и сам когда‑то, будучи подростком, всегда ходил к спекулянтам у музыкального магазина, дабы хоть одним глазком взглянуть на фирменные пласты «Led Zeppelin», «Deep Purple», «Slade»… Купить было не судьба – самый дешевый диск стоил сорок рублей, огромные для Ивана и его дружков‑приятелей деньги. Хорошо хоть в те времена появились какие‑то частные полуподпольные студии звукозаписи, у которых практически было все, включая такие экзотические отечественные редкости, как «Черный сентябрь» или «Трубный зов». «Писалы» – так назывались эти студии – их было несколько, адресами и прайсами обменивались и не всегда безвозмездно. Кстати, гибкие пластинки – не на костях, а с какими‑нибудь поздравительными открытками – «писалы» тоже записывали – по рублю за штучку.
– И сколько одна такая запись стоит? – подойдя ближе, поинтересовался Иван.
Парнишка пожал плечами:
– Червонец.
– О! – Николай оторвался от листа с «объяснением». – Даже больше, чем бутылка пива! На, – он протянул задержанному листок. – Прочитай, распишись.
– Не забудь еще написать: «с моих слов записано верно, мною прочитано», – потеребив усики, подсказал Паша.
Юра написал требуемое и, поставив подпись, поднял глаза:
– Все? Я могу идти?
– Ты погоди – «идти»! – усмехнулся не так давно подошедший участковый. – Сейчас вызовем бабушку, пускай тебя заберет под расписку, домашний телефон, я смотрю, у вас есть…
– А может, не надо бабушку? – с надеждой посмотрел на него Юра. – Может, я сам пойду?
– Ага, сам… Случись что с тобой, с меня потом начальство голову снимет.
– А может, мы его доведем? – неожиданно предложил Раничев. – Где он живет? – Иван заглянул в объяснение. – Зеленый переулок, два. Мне как раз по пути будет.
– И мне по пути, – присоединился к нему Сергей. – Точно, отведем задержанного домой, возьмем расписку – чего зря пожилого человека таскать?
– Ну, как хотите, – участковый махнул рукой. – Ведите, если не лень. Чаю только на дорожку попейте.
Попили чаю. Участковый Костиков (он оказался парнем не злым) предложил и задержанному, но тот гордо отказался, и так и сидел в зале, глотая слезы. Наконец собрались идти.
– Спасибо вам, Андрей, и вам, ребята, – искренне поблагодарил Иван. – Было весьма любопытно и поучительно. От всей души спасибо. Обязательно попрошу отметить вас в горкоме.
– Ну что вы, Иван Петрович, – Костиков улыбнулся. – Рад, что вам понравилось. А как еще насчет лекций? Знаете, иногда нам таких лекторов присылают, уж до того нудных, что кое‑кто прямо‑таки спит в зале!
– Вот‑вот! – со смехом поддержали девушки и почему‑то оглянулись на Николая. Тот зарделся:
– А что я‑то? Я ничего. Один я, что ли, спал? Вон, Мефодий Кузьмич, старшина…
– Ты, Николай, по Кузьмичу не меряй, – милиционер хохотнул. – Кузьмич на всех собраниях спит. Так как, товарищ лектор, как насчет следующего раза?
– Обязательно, и с большим удовольствием, – Раничев протянул участковому руку. – Только… Давайте уж где‑нибудь в начале декабря, лады? А то у нас сейчас запарка, текучка…
– Лады! – радостно улыбнулся Костиков.

Дом два по Зеленому переулку оказался весьма приличным и добротным, старинной, еще прошлого века, постройки, с большими окнами и лепниной. Тяжелая дверь с бронзовыми ручками, просторная парадная, лифт.
– Нам на второй этаж, – показал Юра. – Вон она, наша квартира.
Он позвонил.
Дверь открыла интеллигентного вида женщина в пенсне и голубом бархатном халате, седые волосы ее были гладко зачесаны назад, лицо смотрелось неожиданно молодым, а в серых, как у внука, глазах бегали насмешливые чертики.
– О, ты не один, Юрий?
– Мы бригадмильцы, – Николай выставил вперед руку с повязкой… точно таким же жестом, как Моргунов‑Бывалый. Раничев еле удержался от смеха.
– Пожалуйста, проходите. Надеюсь, мой внук никого не ограбил и не убил?
– Нет, не ограбил. Спасибо, мы постоим здесь.
– О, тогда не иначе как задумал государственный переворот!
– Он принимал участие в спекуляции! – солидным голосом пояснил Сережа.
– Ну надо же! – бабуля насмешливо всплеснула руками. – И чем же он спекулировал? Мануфактурой? Стройматериалами? Мукою?
– Там все написано, – Николай вытащил из кармана Юрино объяснение. – Вот, ознакомьтесь. И напишите расписку.
Получив требуемое, бригадмильцы твердо отказались от чая и поспешили откланяться – в конце концов, время уже было позднее, а идти многим приходилось далеко.
– Та еще бабка, – уже на улице буркнул Николай. – Наверняка, какая‑нибудь недобитая троцкистка!
– Скорей уж – уже свое отсидевшая, – хохотнул Паша. – Вы с нами, Иван Петрович?
– Да, пожалуй, прогуляюсь, – задумчиво отозвался Иван. – Люблю, знаете, гулять по ночному городу, тем более, кажется, распогодилось – тепло, сухо.
– Тогда сначала проводим девчат…
Девушки, Лера и Галя, жили здесь же рядом, на Исполкомовской, Николай – за школой, в трехэтажном доме в Заводском переулке, а Паша с Сергеем – по соседству, на Курдина.
– А может, мы все‑таки вас проводим, Иван Петрович? – прощаясь, предложил Павел. – Шпаны сейчас хватает.
– Да я рядом живу, – Иван усмехнулся и, пристально посмотрев на ребят, спросил: – Можно вам доверить одно деликатное дело?
– Конечно! – дружно кивнули оба. – А что за дело?
– Закуривайте, – Раничев вытащил пачку дорогих сигарет.
Некурящий Сергей отказался, а Паша с удовольствием закурил.
– Видите ли, – выпуская дым, тихо произнес Иван. – Есть у меня один знакомый, неплохой парень, мы с ним на фронте вместе были. Был человек как человек, да вот, как жена бросила – запил.
– Бывает… – Павел солидно кивнул.
– И знаете, ведь стесняется своего пьянства, пьет не с друзьями, не со взрослыми даже – с подростками, и каждый раз – с новыми, специально высматривает у школ, знакомится…
– Спаивает, выходит…
– Выходит так… – грустно согласился Раничев. – Жалко человека. Но я вот, знаете что подумал? Ведь раз он нас, своих друзей стесняется, а пьет невесть с кем, значит, еще не все потеряно! Значит, еще остался в нем хоть какой‑то стыд… На этом бы и сыграть.
– Верно! Припугнуть его как следует.
– Да нет, Паша, он не из пугливых. А вот ежели последить за ним немного, да так, чтобы он догадался бы, понял, что каждый шаг его под контролем, что ничего не удастся скрыть… Вот это бы, думаю, на него подействовало. А? Как думаете, ребята?
Парни явно застеснялись – ну конечно же, обоим было лестно, что именно к ним обратился за помощью такой солидный и уважаемый человек. Да и предложенное дело казалось не таким уж и сложным, но весьма деликатным.
– Вы хорошенько подумайте, – предупредил Иван. – Может, у вас какие‑нибудь дела, со временем проблемы, да мало ли… Я тогда других попрошу…
– Да не надо других, Иван Петрович, – Сергей махнул рукой. – Мы согласны. Только скажите, что надо делать конкретно?
Раничев улыбнулся:
– А вот об этом чуть позже поговорим. Да, и если вдруг для поступления в институты вам понадобятся характеристики… Всегда обращайтесь в горком, поможем!
– Ну что вы, Иван Петрович, мы ведь не ради характеристик…
– И все‑таки! – Иван выбросил окурок в лужу. – Такие характеристики всегда пригодятся. И вот еще что, сразу хочу предупредить – не болтайте. Приятель, знаете ли, не простой пролетарий, в степенях известных… Нехорошо, если слухи пойдут.
– Да понимаем мы все, Иван Петрович. Не маленькие.
– Так, значит, договорились?
– Договорились.
– Ну, вот и славно! – Раничев пожал ребятам руки. – Тогда давайте встретимся завтра…
– Завтра я не могу, – покачал головой Сергей. – В ночную смену работаю.
– Хорошо, тогда послезавтра. Кафе‑мороженое на Советской знаете? Кажется, «Слава».
– Знаем, бывшая «Глория»… Там еще рядом магазин «Свет», раньше «Люкс» назывался.
– Ну, значит, там… В двенадцать часов, устроит? Как раз воскресенье.
– Придем.
Простившись с ребятами, Раничев неспешно направился к вокзалу – знал, в такое время поймать такси просто на улице было делом нешуточного везения. Шел, улыбаясь, – главное на сегодня дело, ради которого и была затеяна вся эскапада с лекцией и патрулированием, было сделано. Бригадмильцы согласились помочь. Теперь оставалось только дать им точные инструкции, которые, правда, еще следовало придумать. Ну, на то и голова на плечах.
Приехав домой, Иван расплатился с таксистом, осторожно, чтобы не разбудить Надю с Генькой, поднялся к себе в мансарду и, повесив на вешалку пальто, расслабленно уселся на диван. Неярко светила настольная лампа – старинная, под зеленым абажуром – по просьбе Ивана недавно притащенная из дому Генькой вместе с патефоном и трофейной пластинкой с двумя пьесами германского оркестра Бенни де Вайле. Пьесы Раничеву нравились – не рок и не блюз, но хоть что‑то.
Иван вдруг стукнул себя по лбу и вытащил из‑под стола портфель. Ну конечно, он же совсем забыл выложить из него пластинки, записи «на костях», конфискованные у незадачливого юного меломана Юры.
Естественно, Иван не удержался. Раскрыл патефон, вытащил из портфеля диски… тьфу – рентгеновские снимки.
Тихо заскрипела игла… Рванула гитара, и тут‑то Иван ошалел, услыхав, как чей‑то прокуренный, явно негритянский голос хрипло затянул знаменитый блюз «Midnight Special»…

Глава 16
Осень 1949 г. Угрюмов. Перстень Тамерлана

С давних пор я любил не спектакль, а, скорей,
подготовку к спектаклю.
Андрей Макаревич
Песенка про театр

…сочиненный в техасской тюрьме. «Миднайт Спешиал» – полночный экспресс, идущий в Хьюстон, если его свет, проникнув через решетчатое окно, упадет на заключенного – того освободят. По крайней мере, ходило такое поверье. Кто только не пел эту песню – от знаменитых блюзменов, до «Криденс» и Пола Маккартни.
Записи «на костях» Раничев слушал всю ночь, кроме «Midnight Special» там еще оказался «Rollin, And Tumblin» Мадди Уотерса и «Come Sunday» Эллингтона, и много чего другого. Большая часть композиций была Раничеву знакома, он все же был меломаном и музыкантом‑любителем – а потому сразу же опознал многих. И знаменитого певца кантри Билла Монро с группой «Блюграсс Бойз», и не менее знаменитого Боба Уилза, признанного короля свинга – танцевальной смеси блюза, кантри и джаза, и даже мало кому, кроме Ивана, известного Джонни Бонда с песенкой про курильщиков.
Иван крутил пластинки до утра, благо патефон играл не очень‑то громко, причем почти не курил – отвык, но много думал. Думал, конечно же, о том, как поскорей вывести из игры Кощея. С бригадмильцами сладилось, теперь бы найти подставу… Впрочем, а чего ее искать? Вот эти вот пластиночки… А не вернуть ли их хозяину, а?

В субботу после обеда Иван расселся на скамеечке перед домом номер два по Зеленому переулку. Денек выдался чудесный. Ласково светило осеннее солнышко, правда, конечно, уже не грело, но сверкало ярко – спасибо и на том. Воздух был поразительно чист и прозрачен, небо истекало лазурью, а редкие белые облака казались похожими на сахарные головы. Под ногами, у лужи, из‑за чего‑то ссорились воробьи, по тенистому, усаженному тополями переулку неспешно прогуливались молодые мамаши с колясками, мелкая трех‑четырехлетняя детвора деловито возилась в песочнице, дети постарше, крича, играли в «казаки‑разбойники».
Дочитав газету, Раничев взглянул на часы – судя по времени, юный меломан Юрий как раз должен был вернуться из школы, если, правда, никуда не завернет по пути. Ну, тогда придется дожидаться, что делать, деваться не куда! Зайти домой? Там бабуля, а лишние свидетели в таком деле ни к чему. Можно было бы, конечно, и позвонить, да Раничев, как назло, не догадался записать номер, а беспокоить участкового были бы слишком уж подозрительно.
– Дяденька, помогите котенка достать! – два мальчугана лет по восьми, подойдя к скамейке, с надеждой уставились на Ивана.
– Котенка? – недоуменно переспросил тот. – Какого еще котенка?
– Ваську. Черный такой, с белыми пятнами. Забрался на дерево, дурачок, а слезть боится. Мяучит – страшно слушать. Тут недалеко, во‑он дерево.
Один из мальчишек указал пальцем на раскидистый тополь. На нижней ветке его и в самом деле мяукал котенок.
– Ладно, – Раничев встал. – Пошли, выручим вашего зверя.
Сняв с ветки котенка, он вручил его благодарным ребятам… и чуть было не пропустил Юрика! Заметил уже у подъезда…
– Эй, молодой человек! Можно вас на минутку?
– Пожалуйста, – юный меломан обернулся… И, узнав Раничева, вздрогнул. В глазах его явственно проскочил страх.
– Здравствуйте, – справившись с собой, вежливо поздоровался подросток. – Вы меня звали?
– Звал, звал, – с усмешкой покивал Иван. – И – именно тебя. Забирай свои записи!
Открыв портфель, он вынул оттуда конверт с самопальными «дисками».
– Ой! – парень явно обрадовался, но тут же насторожился. – А… а что мне за это будет?
Раничев хохотнул:
– В школу сообщили?
– Угу. Уже к директору вызывали. Ругались – и он, и завуч.
– А ты что?
– А я что? Голову опустил – и стою.
– И бабуля поди ругала?
– Вот бабушка‑то как раз нет! – Юрий неожиданно улыбнулся. – Она уж меня понимает.
– Хорошие записи, – похвалил Иван. – Мне понравились. И «Миднайт Спешиал», и Билл Монро, и Эллингтон… а вот эту песенку – Смок, смок, смок зат сигаретс – кто исполняет? Что‑то теряюсь в догадках? Случаем, не Боб Уилз?
– Нет, не Боб Уилз, – глаза подростка округлились от удивления. – Кажется, это Джонни Бонд. Но вообще я не знаю точно… А вам и вправду понравилось?
– Очень! – искренне признался Раничев. – Я и сам меломан. Только вот качество. конечно, никуда не годится…
– Ну уж, – Юрий развел руками. – Дареному коню в зубы не смотрят.
– А вот про дареного коня ты явно не к месту, – засмеялся Иван. – Ничего себе дареный – рубль штучка, – и, главное, за что? За конспирацию?
– Да, дороговато, – подросток согласно кивнул. – Уж пришлось повкалывать.
– И где же, если не секрет?
– Не секрет – переводами. Бабушка набирает, а я перевожу, вернее мы вдвоем переводим – бабушка с немецкого, а я с английского. Неплохие, между прочим, деньги.
– Надо же! – удивился Иван. – А я и не знал, что в нашем городке столько людей связано с иностранцами. Кому переводите‑то?
Юрий вдруг засмеялся:
– Заказчик у нас один – лесохимическое управление.
– Ничего себе!
– Знаете, там оборудование либо трофейное, либо то, что союзники по ленд‑лизу поставили – вся документация, соответственно, на немецком или английском.
– Что, до сих пор все не перевели?
– Не перевели? Да там лет на десять работы хватит! – паренек усмехнулся и, с хитрецой посмотрев на Ивана, спросил: – А вы откуда все это знаете? Ну, про Билла Монро, Боба Уилза и прочих?
– А ты откуда? – улыбнулся Раничев.
– У меня папа всегда пластинки собирал… и бабушка… Знаете, у нас их сколько?! Хотите посмотреть?
– Да хоть одним глазком бы…
– Тогда что же мы тут, в подъезде, стоим?
Иван пожал плечами и вслед за подростком поднялся на второй этаж.
Юрий вместе с бабушкой занимали большую, перегороженную массивным шкафом, комнату в пятикомнатной коммуналке. Комод, столик с печатной машинкой, в углу, на видном месте – трофейная радиола «Телефункен», а вдоль стен – полки с дисками! Сердце меломана Раничева замерло, и прекрасно понимавший это Юрий аж покраснел от удовольствия. Наверное, довольно редко ему приходилось хвастаться коллекцией перед понимающими людьми.
– Я посмотрю? – шепотом попросил Иван.
– Конечно!
Большая часть пластинок оказались заграничными, производства знаменитых фирм – «Одеон», «Коламбия», «Полидор» – и в основном представляла популярную музыку в исполнении больших танцевальных оркестров Рея Нобла, Генри Холла, Гая Ломбарда и прочих. Были и чисто джазовые записи, и кантри, и даже немного блюза.
– Да‑а, – осмотрев все это богатство, с нескрываемой завистью произнес Иван. – Вот это я понимаю, коллекция! Послушай‑ка, Юра, а где в городе можно купить подобные вещи? У этого, Гужбана… или как его – Боба?
– Скажете тоже, – Юрий насмешливо скривился. – Он только «костями» торгует. Вы, верно, не здешний?
– Угадал!
– Попробуйте в воскресенье на толкучке посмотреть, на окраине, у моста, знаете? Там, где старинная башни.
– А, – Раничев хохотнул. – Знаю. У корчмы выжиги Ефимия! Ему еще ураганом крышу снесло.
– У какой корчмы? – не понял мальчик, – какую крышу?
– Да это я так, о своем, – опомнился Иван. – Обязательно схожу, как только освобожусь с делами. Ну, рад был знакомству! – он направился к двери.
– Ой, – Юра всплеснул руками. – А как же вас‑то зовут?
– Да‑а, – снова протянул Раничев. – Что‑то с памятью моей стало. Сидоров, Иван Петрович, главный инженер центрснабпромсбыта, есть такая контора в Лениграде. В вашем городе в командировке.
– И уже с бригадмилом? – засмеялся мальчишка.
– Да, у меня там племянник. Вот, прошелся от скуки… Замечательная у тебя коллекция, замечательная! – принялся нахваливать Иван. – По‑хорошему завидую.
– Ну что вы… У вас‑то в Ленинграде поди много чего имеется?
– Да уж, – Раничев важно кивнул. – Скажу без ложной скромности, есть. Блюз в основном, джаз, рок‑н‑ролл.
– Что‑что? – как истинный меломан, сразу заинтересовался Юра. – Что это за стиль такой, рок… как вы сказали‑то?
– Рок‑н‑ролл? – Иван понял, что сболтнул лишнего. До появления рок‑н‑ролла оставалось еще лет пять. – Ну‑у… – он задумался. – Это такое новое направление на основе блюза, я бы сказал – довольно быстрого блюза. До нас не скоро еще дойдет.
– А из джаза что у вас?
– Да многое… Эллингтон, Каунт Бэйси, Майлз Дэвис.
– Эллингтона слышал. А у меня Гленн Миллер!
– Чататнуга Чу Чу?
– Не только… Еще и «Серенада лунного света».
Раничев давно уже не получал такого удовольствия от простой беседы – еще бы, как рыбак рыбака видит издалека, так и меломан меломана. Однако пора было переходить к делу.
– Да, чуть не забыл, – уходя, Иван обернулся в дверях. – Познакомился тут недавно с одним. Говорит, что может достать хорошие записи.
– Он местный?
– Кажется, да. Кличка Кощей, зовут Валентином Георгиевичем. Деньги просит вперед, вот я и в догадках – давать ли?
– Я бы на вашем месте не давал, – усмехнулся Юра. – Вдруг жулик?
– Вот и я о том же… Тем более некогда мне сейчас с ним. А упускать не хочется… Юра! – Иван хлопнул в ладоши. – А ты не можешь помочь мне?
– Смотря в чем.
– Мы с этим Валентином на воскресенье договорились, а я и забыл, что не могу – приглашен в гости к директору местного торга. Ты бы не мог за меня сходить, переговорить? Может, никакой он и не знаток музыки – ты уж враз раскусишь.
– Да уж, – польщенно улыбнулся мальчик. – А куда идти‑то?
– Да совсем рядом, к стадиону у четвертой мужской.
– Ха! Я как раз там и учусь.
– И этот черт там любит гулять. Частенько сидит на лавочке. Запомнил – Валентин Георгиевич?
– Да запомнил. Почти так же и физрука нашего зовут, тоже Валентином, только не Георгиевичем, а Григорьичем.
– Ты не говори сразу, что от меня. Так, вроде бы невзначай подсядь, поговори о том о сем, потом уж напросись в гости, вместе и сходим. Только не сегодня, а, скажем, во вторник. И не днем, а вечером, желательно после семи. И вот еще, – напоследок предупредил Иван. – О том, что мы к нему в гости вместе придем – тоже не говори, пусть будет сюрприз.
– Вы прям как шпионы!
– Это не я, это он такой пугливый. Вечером, в воскресенье, и встретимся – на углу, у фотоателье, часиков в пять, лады?
– Лады, – засмеявшись, кивнул Юрий.

* * *

В воскресенье, проинструктировав ребят‑бригадмильцев в кафе, Раничев, быстро поймав такси, смотался домой, прихватил ватник и старую кожаную шапку, купил на толкучке метлу, переоделся за кустами у четвертой мужской школы и принялся деловито подметать аллею. День выдался солнечным, как и почти вся неделя, и стадион не пустовал: бегали кругами легкоатлеты, какие‑то девчонки в синих спортивных костюмах прыгали в высоту, а собравшиеся пацаны принялись азартно резаться в футбол.
Ага! Вот появился и Кощей – в длинном коричневом плаще, очках и шляпе. Замаскировался, гад!
Иван поспешно отвернулся – по аллее, словно бы прогуливаясь, шли бригадмильцы – Паша с Сергеем. Вот они неспешно подошли к сидевшему на скамейке Кощею, демонстративно оглянулись, пошли дальше… Где же, черт побери, Юра?! Проспал, что ли? А, вот он, явился – не запылился. В распахнутой курточке, без кепки… Идет по аллейке… озирается… Ага, подошел к Кощею. Наклонился, что‑то спросил. Кощей с готовностью отозвался. Юра присел на скамеечку, завязалась беседа. И тут, как раз вовремя, снова показались бригадмильцы. Кощей проводил их долгим пристальным взглядом. Повернулся к Юре, заулыбался, закивал, что‑то заговорил, отчаянно жестикулируя. Опять прошли бригадмильцы! Кощей заметно занервничал, поправил шляпу, встал, попрощался… Паша с Сергеем проводили его до автобусной остановки! И даже – вот молодцы! – заперлись в автобус. Поехали. Ну, в добрый путь, Кощеюшка!
Приехав на такси домой, Раничев переоделся и, немного отдохнув, снова направился в центр. Немного прошелся по магазинам – жаль, универмаги были выходными, и около пяти часов подошел к фотоателье. Встал у витрины, дожидаясь Юрия – на этот раз пацан не задержался, появился вовремя.
– Здрасьте, Иван Петрович!
– Вечер добрый. Ну что? Пошли в кафе, мороженое поедим.
– Пошли, – улыбнулся Юрий. – Сразу скажу – фуфло ваш знакомый полное.
– А ты знаешь, я почему‑то так и подумал… О, ну и очередь!
– А давайте на улице у мороженщицы купим. Молочного, по два рубля. Дождя нет, посидим в сквере на лавке.
Так и сделали. Купили мороженое, уселись на скамейке в сквере. Смеркалось. Зажглись разноцветные фонари. Совсем рядом, на открытой сцене, играл духовой оркестр, неспешно прогуливались по аллеям солидные пожилые пары, обгоняя их, смеялись над чем‑то своим молодые парни и девушки.
– Я, как только заговорил, сразу просек, что он в музыке – ноль, – облизывая языком мороженое, докладывал Юра. – О Рее Нобле не слыхал, об Оскаре Йосте – тоже. Даже Гленна Миллера – и того не знает, деревня! Но пластинки обещался достать! Сказал – есть у него, видать, деньги хотел выманить… Вот вы бы ему и дали! Вообще неприятный тип! – парнишка передернул плечами. – Слишком улыбчивый, липкий. Все меня в гости звал… Я согласился, как вы велели. Один бы – ни за что не пошел!
– Он назвал адрес?
– Да нет… Сказал, во вторник здесь же, на лавочке, и встретимся, ровно в девятнадцать ноль‑ноль. Не поздно?
– В самый раз, – заверил Иван. – Не знаю, как и благодарить… Как в школе‑то?
– Да так, ничего, обошлось, – Юра улыбнулся. – Строгача влепили, в следующий раз обещали из комсомола выгнать. Не знаю, как теперь и записи доставать. Придется на рынке…
– Ничего, выжди время…
– Ребята, одноклассники, меня на поруки решили взять. Колька‑комсорг заступался… Класс у нас хороший, дружный… – Юрий доел мороженое. – Ну что? До вторника?
– О, боюсь, что нет, Юра! – покачал головой Раничев. – Наверное, мы к нему и не пойдем. К чему? Сам же говоришь – фуфло.
– Это уж точно! – со смехом заверил мальчик. – Гленна Миллера от Моцарта не отличит.
Простившись на Советской с мальчишкой, Иван было собрался домой, как вдруг остановился перед афишной тумбой. Сегодня, в девятнадцать тридцать, в местном театре давали «Ревизора»… А почему бы и нет? Раничев зашел в кассу и купил два билета в боковую ложу – уж какие остались.

Попросив водителя такси подъехать к дому через полчаса, Иван заглянул в комнату Нади. Сидя спиной к двери, та крутила ручку швейной машинки – перешивала сыну пиджак.
– Надюша, добрый вечер, – поздоровался Раничев. – Все шьете?
– Ой, – обернулась женщина. – Вы так неслышно подошли… Чай будете?
– Да, наверное, не успею…
Надежда усмехнулась и снова взялась было за ручку машинки, но Иван подошел ближе, и, наклонившись почти к самому уху женщины, тихо предложил:
– Надя, а давайте пойдем в театр? Вы же сами говорили, что давно не были.
– В театр? И когда же?
– Прямо сейчас!
– Сейчас?! – серые глаза Нади распахнулись удивленно‑радостно, как глаза ребенка, увидевшего вдруг давно желаемый подарок. – Да вы шутите!
– Ничуть. Такси будет через полчаса.
Надежда встала со стула и пристально посмотрела Раничеву в глаза:
– Вы это серьезно, Иван?
– Более чем… Собирайтесь же, опоздаем!
– Даже не знаю… А впрочем, – Надя вдруг улыбнулась и махнула рукой. – Была не была – поехали! Геньке записку оставлю – придет с улицы, пусть ужинает сам, да там разогреть только.
– Он у вас самостоятельный, – похвалил Раничев.
Через полчаса Надежда была готова – длинное нарядное платье из дорогого темно‑бордового крепа, на шее узенькая золотая цепочка с голубым камнем, приталенное пальто, шляпка.
– Вы – сама элегантность! – Иван, не удержавшись, галантно поцеловал даме ручку. С улицы донесся автомобильный сигнал.
– Кто заказывал такси на Дубровку? – пошутил Раничев.
– Куда? – Надежда недоуменно сверкнула глазами.
Иван расхохотался:
– В театр, в театр, Надя!

Наверное, в этом провинциальном театре Иван с Надеждой были самой элегантной парой – на них оглядывались, о них – явно о них – шептались. Раничев не обращал внимания, а Наде было приятно, она улыбалась, изредка кивая не столь уж и многочисленным знакомым. Видно было, что молодая женщина бывала здесь не так уж и часто – с любопытством озиралась, не боясь показаться смешной, что‑то спрашивала…
Подняли занавес, и Раничев невзначай сжал своей спутнице руку. Да так и не отпускал до самого антракта – Надежда делала вид, что ничего не замечала… Или ей просто было приятно?
Хлестакова играл какой‑то молодой актер, видимо, дебютант, ибо поначалу держал себя скованно – и это чувствовалось по игре, однако к концу первого действия разошелся и он, наряду со старшим актерским составом снискав свою долю аплодисментов.
В антракте Иван с Надей, как и вся прочая публика, отправились в буфет. Раничев посторонился в дверях, галантно пропуская вперед даму… и вдруг замер, поспешно отворачиваясь к большому, висевшему на стене, зеркалу. Душа Ивана похолодела – он едва нос к носу не столкнулся с одним из своих летних недругов – Виленом! Вернее, Виленом Александровичем Ипполитовым, молодым бюрократом из управления лесохимического завода, попортившим Раничеву немало крови еще летом, в пионерском лагере. Вилен был сволочью – опасной и злопамятной сволочью, к тому же – с такими же самыми сексуальными пристрастиями, как и у Кощея. Вполне вероятно – эти двое как‑то связаны. Эх, как не вовремя…
– Уважаемый, позвольте пройти! – как назло, Вилен тут же возник перед носом Ивана. Не один, и не с дамой – с группой товарищей, видно, из того же управления, направленных профкомом на приобщение к культмассовым ценностям. Стоп! А где же тогда товарищ Артемьев, председатель профсоюзного комитета? Что‑то не видно. Остался дома или схарчили, сволочи?! Если так – жаль, Артемьев был настоящим мужиком, честным, порядочным, веселым… Все хорошо, да только вот нынешний глава угрюмовского горкома партии товарищ Казанцев почему‑то поддерживал Вилена. Вернее, это Вилен был его человеком, а местная верхушка (председатель профсоюзного комитета крупнейшего предприятия области – должность нешуточная!), наверняка формировалась по принципу личной преданности.
А ведь Вилен не узнал его, ручаться можно, что не узнал! Ну еще бы – летом Раничев был при бороде и вовсе не такой солидный, как сейчас. Иван обернулся к Надежде и тихо спросил, незаметно указывая на Вилена:
– Случайно не знаешь, кто этот молодой человек в темно‑серой паре?
– Белобрысый такой, в очках?
– Да‑да.
– Нет, – Надя покачала головой. – Не знаю. Он твой знакомый?
Как‑то незаметно они перешли на «ты»…
– Да так, – пожал плечами Иван. – Вроде бы знал когда‑то… А может, просто похож.
– Так подойди!
– Да ладно. В следующий раз как‑нибудь.
– Иван Петрович!
Боже, это еще кто? Раничев резко обернулся… и тут же расслабился, увидев бригадмильца Сергея. Светлые волосы парня были тщательно зачесаны назад, дешевенький полушерстяной костюм выглажен так, что, казалось, стрелками брюк можно было запросто косить на лугах траву. Расстегнутый отложной ворот белой сорочки пижонски лежал поверх воротника пиджака, на лацкане которого краснел комсомольский значок.
– Здравствуй, Сережа, – Иван пожал парню руку. – Знакомься, это Надежда.
– Рад знакомству. Как вам спектакль? Правда, здорово? Иван Петрович, вы говорили…
– Постой‑ка, Сергей… Надя, мы пойдем покурим немножко?
Надежда рассмеялась:
– Ну что с вами делать? Только недолго.
– Как скажете, прекрасная мадам!
– Я подожду в фойе…
Взяв Сергея под руку, Раничев поспешно увел его прочь – чтобы не задавал лишних вопросов.
– Красивая у вас жена! – на ходу улыбнулся парень. – И платье у нее красивое… Только куда же мы идем? Я ведь не курю, это Паша курит…
– Ничего, переговорим просто.
Оглянувшись, Иван отвел бригадмильца в уголок, забранный темным плюшем… Черт! Там же, рядом, важно выпятив украшенную широченным галстуком грудь, прогуливался и Вилен!
– Слушай, Сережа, ты вот того павлина знаешь?
– Павлина? А! Вы про того… Так это товарищ Ипполитов, наш председатель профкома.
– Так‑так, – покивал Раничев. – А Артемьев где? Кажется, он был раньше…
Сергей недоуменно пожал плечами:
– Был‑то был… А, вы ж не местный, не знаете… Осенью, в сентябре еще, сняли его за пьянство и моральное разложение!
– Вот как? Ну и дела‑а… А мне кажется, Артемьев неплохой мужик был…
– Конечно, неплохой! Свой, простой и доступный. Любой вопрос можно было решить, не то что с этим… Правильно вы сказали – павлин. – Сергей вдруг понизил голос. – Говорят, он донос‑то и написал, ну, на товарища Артемьева.
– Жаль, жаль, – искренне вздохнул Иван. – А сейчас Артемьев где?
– Говорят, уезжать собирается. Куда‑то на Север…
– Хорошо хоть – по своей воле… Ладно. Не забыли с Пашей мое поручение? А он, кстати, чего в театр не пошел?
– Не забыли, – Сергей засмеялся. – Смешной он, этот ваш знакомый… ну, за кем мы следим. Меня у театра увидел – так шарахнулся, едва под машину не попал… Верно, уж теперь поостережется пьянствовать!
– Да уж! Вообще спасибо вам… Стоп. Он что, в театр приходил?
– Да нет, – махнул рукою парнишка. – Не в театр, а к театру… Вилена дожидался, ну, профсоюзника нашего. О чем‑то они там разговаривали – я краем глаза видел.
– Так‑так, – Раничев стряхнул пепел в урну. – А о чем говорили – не слышал?
– Нет, я в это время пальто в гардероб сдавал. А что такое?
– Да так, ничего…
Уговорившись с молодым бригадмильцем о встрече, Иван попрощался с ним и быстро спустился в фойе.

После спектакля, подавая Надежде пальто, он краем глаза следил за Виленом – похоже, к тому больше никто не подходил. Но Серега‑то их видел вместе – Вилена и Кощея, что может связывать вместе холеного профсоюзного босса и мелкого урку? Конечно же, общая страсть!
Отстояв очередь, взяли таксомотор. Ночь освещала город мерцанием золотых звезд, кругом было безветренно и тихо, лишь кое‑где за заборами лаяли собаки да со стороны железной дороги доносились пронзительные гудки поездов.
– Зайди, Иван, – тихо попросила Надежда.
Генька, выпростав из‑под одеяла ноги, спал на диване в гостиной. Осторожно пройдя мимо него, Раничев с Надей уселись на кухне, поставили чайник.
– Может, ко мне поднимемся? – кивнув на спящего мальчишку, шепотом предложил Иван.
– Нет, – женщина улыбнулась. – Давай лучше здесь посидим…
Открыв шкаф, она достала бутылку красного и фужеры. Раничев открыл вино, налил:
– За вас, Надя!
– Почему за меня?
– А потом выпьем за Геньку. Чтобы он прожил свою жизнь лучше и, быть может, счастливее нас.
Выпив, Надежда поставила бокал на стол:
– Этот твой знакомый, Сергей… Симпатичный парнишка. Комсомолец…
– А я вообще с плохими людьми не вожусь, – хохотнул Иван. – Только с хорошими.
– А как же Кощей с Егозой? Силыч? – грустно усмехнулась Надя. – Они, по‑твоему, тоже хорошие люди?
– Но ведь ты – тоже с ними, – Раничев посмотрел в серые глаза женщины.
– Много ты знаешь, с кем я… – вздохнула та. – И вообще мы с Генькой скоро отсюда уедем!
– Я знаю, – с улыбкой кивнул Иван.
– Генька рассказал? Проболтался все‑таки… Вот я ему задам!
– Хочу спросить, – Раничев слегка замялся… – Правда, не знаю, имею ли право…
– Спрашивай. А уж ответить иль нет – решу.
– Почему вы не уехали раньше? Не пускал Силыч?
Надежда вздрогнула:
– Давно хотела тебя предупредить – Силыч страшный человек! Опасный и хладнокровный убийца.
– Ну это еще как посмотреть, кто из нас опаснее?! – тихо рассмеялся Иван.
– Не говори так, – Надя покачала головой. – Ты не такой, как они, Ваня! И вообще, ты не тот, за кого себе выдаешь. Никакой ты не урка и не торговец.
– А кто же тогда?
– Не знаю… Может быть, из милиции, может… не знаю. Но почему‑то чувствую. – Надежда сама разлила остатки вина. – Давай теперь выпьем за тебя! Чтобы у тебя все получилось.
Выпив, Иван осторожно погладил женщину по плечу… и неожиданно поцеловал в губы. Надежда не сопротивлялась… только лишь, когда рука Раничева, словно бы невзначай, скользнула в вырез платья, завертела головой и твердо прошептала:
– Нет. Пусть мы с тобой останемся друзьями, Иван. Просто друзьями.
– Конечно, останемся… – тихо отозвался Раничев. – Можешь на меня полностью положиться. Если хочешь, я помогу вам уехать.
– Хочу! Очень хочу! – кивнув, призналась Надя. – Только опасайся Силыча… Если узнает – всех нас убьет. Этот дом – его хаза, да и на меня он имеет виды… Вернее, имел, пока не отшила.
– Что так? Ой, извини за вопрос.
– Ничего… Силыч… он, ладно бы только на рожу противен, усики эти мерзкие, так еще и хам. А я не люблю хамов…
– Еще один вопрос – можно?
Надежда качнула головой.
– Корявый… У него был перстень?
– Перстень? Да… красивый такой, золотой, с крупным зеленым камнем, изумрудом, кажется. Знаешь… Корявый, он еще поопасней Силыча будет. Сколько они из‑за этого перстенька цапались, Боже! Тоже мне, мужики – как‑то даже разодрались из‑за цацки… Спасибо!
– Спасибо? – удивленно переспросил Иван. – За что?
– За то, что не расспрашиваешь про Викентия. Поверь, мне было бы тяжело вспоминать… Я ведь любила его… Нет, Генька не его сын. Но Викентий относился к нему, как к своему. Ты знаешь, Генька тебя уважает… Прибежит, бывало, из школы, когда тебя нет, так первым делом спросит – где дядя Иван?
– Ребенок… На гитаре все ж таки научился бренчать немного.
– Он говорил… Да, послезавтра, во вторник, у них какой‑то сбор. Шефы придут, с химзавода, про профессии разные будут рассказывать.
– Это хорошо, полезно для будущего.
Надежда вдруг улыбнулась:
– Спасибо, Иван, за сегодняшний вечер. Давно у мня такого не было.
– Ну что ты… Это тебе спасибо.
– Мне‑то за что? Ладно, спать пора, поздно уже.
– Спокойной ночи.
Кинув на прощание, Раничев поднялся к себе и, аккуратно повесив на спинку стула одежду, лег, побыстрее забравшись под покрывало – все ж таки было прохладно. За узким окном мансарды, на деревянном столбе у дороги тускло светился фонарь, и черные тени ветвей бегали по дощатым стенам, словно картинки волшебного фонаря.
Иван вдруг прислушался – снизу, с лестницы, явно послышались чьи‑то осторожные шаги. Вот они стали ближе, бесшумно распахнулась дверь… Раничев вздрогнул:
– Надя?
– А ты думал – кто? Сам же звал…
– Звал…
Надежда сбросила на пол халат и нагая бросилась в постель Ивана.

* * *

Назавтра явился Силыч. Он был явно взволнован и нервно теребил усики – куда‑то запропастились Егоза с Кощеем.
– Как это – запропастились? – Раничев сделал вид, что не понял. – Пьют, наверное, где‑нибудь. Проспятся – придут.
– Да нет, парень, – нехорошо осклабился бандит. – Впервой с ними такое. А Егозу – слышь ты – вроде бы как на вокзале видали. Может, легавые на хвост сели?
Иван размашисто перекрестился:
– Упаси Боже!
– Ладно, – надев кепку, Силыч поднялся с дивана. – Может, и впрямь рано икру метать? Надежда где?
– На работе.
– А, ну да, – главарь шайки зачем‑то поглядел в окно, словно надеялся увидать там возвращающуюся с работы Надежду, и вдруг, резко выхватив из кармана финку, приставил ее к горлу Ивана:
– Ну что, фраерок? Вижу, отпробовал уже Надьку?
– У меня и без нее биксух хватает, – холодно отозвался Раничев. – Ножик‑то убери, щекотно.
– Ишь, щекотно ему… – бандит явно не торопился убирать нож – не знал, дурачок, с кем связался!
– Ну убери, убери, – через силу улыбнулся Иван. – Хочешь – ко мне подымемся? У меня водка есть.
– Водка – это хорошо, – спрятав финку, Силыч пристально посмотрел на Раничева. – Однако ж водка под добрую беседу хорошо идет, так?
Иван засмеялся:
– Угадал ты, Николай Силыч. Очень хочу я с тобой с глазу на глаз побеседовать, прямо так хочу, что даже кушать не могу!
– Что ж, идем, погутарим…
Поднявшись к Раничеву в мансарду, уселись прямо на софу. Иван вытащил из‑под стола опечатанную сургучом бутылку «Московской особой» и банку рыбных консервов, усмехнулся:
– Вот теперь доставай свой ножик, откроем!
– Ниче! – захохотал Силыч. – Я мануфактурой привык… Ну, будем!
По первой выпили не закусывая, потом все же открыли банку. Раничев и сам опьянел, конечно, не так, как бандюга, да и тот‑то, честно говоря, больше куражился, а сам, нет‑нет, да и зыркал на собутыльника волчьими злыми глазами. Так в этот раз и не поговорили толком – слишком уж пьяные были оба, да к тому же чувствовалось подспудно – не созрел еще Силыч для нужного разговора.

Назавтра главарь зашел снова, долго шептался о чем‑то с Надеждой, как та потом рассказала – все выспрашивал об Иване, видно, решал, можно тому довериться или нет, ведь ни Егоза, ни Кощей так и не объявились.
На следующий день Иван уже и сам с нетерпение ждал, когда же, наконец, соизволит появиться Силыч – время‑то шло, бежало, этак и до белых мух можно было здесь задержаться, что в планы Раничева, естественно, никак не входило. Ага, вот, показалась за забором знакомая кепка. В этот раз бандит специально пришел пораньше, чтобы поговорить наедине, без Надежды, видно, взыграло‑таки любопытство. Усевшись за стол, зыркнул на Геньку:
– Погуляй‑ка пока, парень.
Вытащил из карманов пару бутылок «Жигулевского», самолично открыл, наплескал в стаканы. Хлебнув, ухмыльнулся:
– Ну говори, чего ты хотел‑то?
– Заказчик мой – ну, тот важный человек, о котором я рассказывал, на ноябрьские праздники за кордон собрался. Звонил я ему на днях, – Иван со значением прищурил глаза. – Артефакты ему нужны – старинные деньги, оружие, украшения – он ведь без досмотра едет. Возьмет все – и дорого. Это вам не по барахолкам кольчуги со щитами толкать – клиент солидный. Да чего ты молчишь‑то, Силыч! Дело верное!
Бандит покачал головой:
– Дело‑то, может быть, и верное, да эти‑то губошлепы так и не объявились – ни Егоза, ни Кощей! Может, и впрямь в легавку залетели по глупости.
– И черт‑то с ними, Николай Силыч! – громко засмеялся Раничев. – Обойдемся и так – меньше потом делиться.
– Ишь, – Силыч покачал головой. – Делиться ему не хочется… Фартовый ты парень, Ваня! Ну да тем мне и глянешься. Вот что, – он понизил голос. – Коль уж терки пошли серьезные… Так скажу – был у меня один кореш, Корявый кличка – вот его‑то недавно по дурости взяли…
– Слыхал, Егоза рассказывал…
– Язык бы этому Егозе оторвать, – зло бросил Силыч. – И что он тебе натрепал?
– Будто этот ваш Корявый фраера какого‑то по пьянке на машине сбил… Так ведь?
– Так, да не так… – главарь усмехнулся. – Нашли при нем вещицу одну – гайку золотую с камушком зеленым, перстенек красоты неописуемой… Так следователь, гад, притянул к нему одно громкое дельце…
– Что за дельце? – встрепенулся Раничев.
– Музей наш какие‑то ловкие ребята грабанули, летом еще… Корявый маляву прислал – на музей его сейчас и колют! Он – ни в какую – ведь и в самом деле не мы его взяли, а Котька Гунявый с шайкой своей. Взял да отвалил на юга – ищи его теперь, лови ветра в поле. А нам отдувайся!
– Чего‑то я не совсем понимаю, при чем к нашему делу Корявый и его перстенек?
– Не знаю, как тебе и сказать… – Силыч вздохнул. – Все равно не поверишь. Я поначалу тоже не верил… пока сам не сходил. В общем, ежели в грозу подойти к старой башне, то… А, сам потом все увидишь! Чего зря болтать‑то? Одно пока уразумей – без перстнька этого не будет и цацок или как их?
– Артефактов. А откуда у Корявого перстень? Бабушкино наследство?
Бандит с усмешкой посмотрел на Ивана:
– Ты про экспедицию академика Герасимова слыхал?
Раничев вздрогнул:
– Слыхал… Он вроде как гробницу какую‑то раскопал в Средней Азии, до войны еще.
– Эх ты, темнота, – неожиданно засмеялся Силыч. – Какую‑то гробницу… А мавзолей самого Тамерлана не хочешь?!
– Да ну!
– Вот тебе и ну! А в рабочих, тех, что с Герасимовым копали, у Корявого корешок был, Викентий… Он‑то перстенек и замылил, прямо из гробницы. А потом как‑то однажды в грозу… А, все равно не поверишь, пока сам не увидишь! В общем, без перстня мы с тобою никак не обойдемся.
– Ну дела‑а, – Раничев удивленно развел руками. – Выходит, этот перстень сам Тамерлан носил?
– Викентий сказал – прямо на…

Глава 17
Осень 1949 г. Угрюмов. Следователь Петрищев

Они на меня кучей, у меня сердце разыгралось, я пошел их шшолкать…»
Василий Шукшин
«Чужие»

…на безымянном пальце.
Раничев усмехнулся – ну вот он, третий перстенек, нашелся! Теперь за малым дело – как бы его из милиции забрать. Значит, Корявому ограбление музея шьют? Так‑так… Интересно, кто следователь?

На следующий день, ближе к вечеру, Иван купил торт и отправился на опорный пункт, где как раз уже должны были собираться бригадмильцы. От лица горкома поблагодарив участкового Костикова за отличные показатели, Раничев широко улыбнулся и продолжил беседу уже за чаем.
– Был вчера в вашем музее, – словно бы невзначай произнес он. – Ах, какие там экспозиции! И это несмотря на то, что его, говорят, недавно ограбили.
– Да какое – недавно, – Костиков отмахнулся. – Летом еще.
– И что, так до сих пор никого и не поймали?
– Да так, – участковый пожал плечами и посоветовал, если есть охота, поговорить с ведущим «музейное» дело следователем.
– Он на втором этаже сидит, где следственный отдел, одиннадцатый кабинет. Петрищев Андрей Кузьмич.
– Петрищев?! – Иван чуть не подавился тортом. – Так я с ним знаком… Ладно, поговорю, спасибо…
Петрищев! Умный, въедливый, жесткий… Раничев хорошо помнил, как этот следователь ухватился за него летом – пришлось завезти в лес и связать. Да‑а… Вот так встреча будет. Будет, будет – и даже очень скоро. Но сначала нужно было закончить кое‑какие дела.
А дела эти внезапно осложнились – чего, признаться, никак не ожидал Иван.
Возвратившись домой, он увидел заплаканную Надежду.
– Что такое? – встревожился Раничев. – На тебе лица нет.
– Генька… – женщина слабо вздохнула. – Десятый час уже, а его все нет. Я уж всю улицу обошла, все подворотни.
– Так, может, заигрался? Пацаны – они ведь народ такой.
– Нет, – Надя грустно покачала головой. – Генька в пять обещал быть, ну максимум – в шесть, сразу после сбора. Мы с ним в магазин должны были пойти, за биноклем. Я уже давно обещала…
– Гм, – Раничев нахмурился и прошелся по кухне. – А что за сбор‑то у них? День комсомола?
– Да нет, шефский… С химзавода приходили, да не простые люди, начальство…
– Что ты говоришь? Начальство? Вот что! – Иван принял решение. – Жди меня здесь, я скоро…
– Иван, я с тобой!
– Нет! Вдруг Генька и сам явится?
Надежда со вздохом уселась обратно на табурет, а Иван птицей взлетел в мансарду, взяв со стола пластинку в вощаном, аккуратно подклеенном конверте. Это был подарок юного меломана Юрика – записи Глена Миллера. Тут же, прямо на конверте, по просьбе Раничева Юрий нацарапал и телефон. Осталось теперь найти работающий автомат.
Накинув пальто, Иван выбежал из дому. Завидев его, шарахнулись в сторону попавшиеся на пути гопники, та самая теплая компашка!
– Эй, – замедлив шаг, Раничев по‑хозяйски подозвал ребят. – Геньку, парнишку из двадцать второго дома, не видели?
– Это белобрысый‑то такой, щуплый?
– Он самый.
– Не‑а, не видели. Вчера бегал по улице, а сегодня нет.
– Ясно…
Перепрыгивая лужи, Иван добрался до телефонной будки и набрал номер квартиры юного меломана. Повезло – тот оказался дома. Впрочем, а где ему еще было быть?
– Юрий, ты? Добрый вечер… Кто говорит? Хе… Глен Миллер! Узнал? Вот и славно. Ну как, прорабатывал завуч? Нет? А что так? Ах, уволился… что же, у вас теперь вообще завуча нет? Да, вакансия… А ну‑ка скажи быстренько, у вас в школе сегодня шефы были, с химзавода? Были… А такой молодой человек в очках, Вилен Александрович… Тоже был? А малыши для них выступали? Песню один парнишка пел… На гитаре? Ай, как скверно‑то…
Вылетев из будки, Иван остановил попутный грузовик и уже через полчаса снова оказался на опорном пункте.
– А, торт пришли доедать? – почему‑то ничуть не удивился лейтенант Костиков. – А мы его уже съели!
– Ничего, – Раничев натянуто хохотнул. – А у меня ведь к вам одна просьба, Андрей…
– Слушаю!
– Друга сейчас встретил, хочет на химзавод устроиться, инженером по технике безопасности.
– Флаг в руки!
– Вот, попросил помочь…
Участковый засмеялся:
– Уж с вашими‑то возможностями поможете!
– Ага. Если вакансия еще свободна. У них же сами знаете, как… А я, как назло, блокнот забыл с телефонами… Вы бы мне напомнили, а?
– Да пожалуйста, Иван Петрович! – улыбнувшись, участковый вытащил из ящика стола телефонный справочник.
Раничев развернул, записал на подвернувшуюся бумажку телефон и адрес… потом снова пролистал справочник, остановившись на этот раз на букве «А» – Артемьев. Хорошо, что и Вилен, и бывший начальник лагеря, товарищ Артемьев, занимали весомое положение в городе, а потому имели телефонные аппараты… Артемьев, правда, жил в коммуналке…
– Еще раз спасибо! Удачной службы.
Поблагодарив участкового, Иван вылетел на улицу, ловить такси. Как назло, долго не попадалось ни одной машины и Раничев нервничал – время‑то близилось к ночи. Правда, Генька мог и просто задержаться, даже несмотря на обещанный бинокль… И тем не менее на сердце было неспокойно. Очень неспокойно. Ага, вот, наконец…
– Быстрее, шеф!
Квартира Вилена располагалась на первом этаже добротного кирпичного дома, раньше принадлежавшего какому‑то купцу. Велев таксисту подождать чуть в стороне, Иван осторожно подобрался к окну и, подтянувшись, заглянул, увидев сквозь щель меж двумя занавесками почти идиллическую картину – Генька, в белой, с красным пионерским галстуком, рубашке, безмятежно пил чай из большого выщербленного блюдца, а сидевший рядом с ним Вилен, широко – а по мнению Раничева мерзко улыбаясь, подсовывал ему пирожные. В смежной комнате вдруг дернулась занавеска – похоже, там был кто‑то третий. Интересно, почему скрывался? Или этот третий – Кощей? Тогда все понятно… Ну, слава Богу, кажется, успел вовремя!
Иван перевел дух и, войдя в подъезд, громко постучал в дверь.
– Из бригады содействия милиции! Немедленно открывайте, гражданин Ипполитов.
За дверью замялись… Вдруг потянуло сквозняком… Хлопнуло окно.
Кто‑то сбежал, догадался Раничев.
Дверь открылась.
Не сказать, чтобы Вилен был особенно растерян – собственно, он ничего еще и не делал. Ну подумаешь, пил чай со знакомым мальчиком, ведь не водку же!
– Вам, собственно, что, товарищ?
Иван от души приложил его кулаком в скулу. Охнув, Вилен отлетел к стенке и медленно сполз по ней на пол.
– Хорошо, – сам себя похвалил Раничев. – Не потерял еще навык…
– Что тут такое? – заглянул в коридор Генька… – Ой, дядя Ваня, вы?!
– Чаи гоняешь? – Иван строго посмотрел на мальчишку. – А мать, между прочим, убивается.
– Так еще время‑то пять! Да сами‑то гляньте!
Войдя вслед за Генькой в комнату, Раничев посмотрел на стоявшие на комоде часы. Стрелки показывали пять минут шестого.
– Вилен Александрович сказал, еще полчаса посидим, а потом он меня отвезет, – пояснил мальчик. – У него ведь машина с шофером. Ой, а что это с ним?
– Так… Солнечный удар, видно, – нехорошо ухмыляясь, Иван заглянул в соседнюю комнату… Ну, так и есть – окно распахнуто настежь, на подоконнике – грязные следы сапог. А вот на столике, рядом… Моток тонкой туристской веревки и распечатанная упаковка снотворного.
– Генька, ты как?
Иван выскочил в комнату и осекся – завалившись на стоявший у стола диван, мальчик сладко спал.
– Вовремя! – Раничев улыбнулся и, подойдя к поверженному работнику профсоюзов, наклонился и тихонько пошлепал его по щекам.
– У‑у, – заныл Вилен. – Больно…
– Это хорошо, что больно, – осклабился Иван. – Очнулся? Теперь послушай меня, тля!
Проведя профилактическую беседу, Раничев схватил мальчика в охапку и, выйдя из дому, подошел к такси…

В доме Надежды, на кухне, сидел Силыч. И принесла же нелегкая! Войдя, Иван осторожно положил Геньку на диван.
– Что с ним? – встрепенулась Надя.
– Спит… Наелся в школе снотворного и спит. Вообще хорошо бы желудок промыть.
Надежда захлопотала у сына.
– А, и ты здесь, – Иван обернулся к Силычу. – Ну, здравствуй.
– И тебе добрый вечер… легаш!
Раничев недоуменно обернулся и вздрогнул: прямо на него смотрело черное дуло нагана.
– Э, ты чего это?
– Я‑то ничего, – гнусно осклабился Силыч. – А вот ты… Надежда, закрой‑ка дверь на крючок… Закрой, я сказал! – бандит прикрикнул, и женщина неохотно повиновалась, бросив на Силыча быстрый ненавидящий взгляд. Видно, разговор тут у них был тот еще!
– И не зыркай тут мне, не зыркай.
Велев Раничеву сесть в углу, Силыч перевел ствол нагана на спящего Геньку.
– Я ведь, Надюха, давно бы мог щенка твоего пристрелить.
Надежда вздрогнула.
– Я же предупреждал – без моего слова никуда не срываться! – зло продолжал бандит. – А ты, сучка… Это что, а?
Он кивнул на стол. Иван присмотрелся и увидел железнодорожные билеты… Так вот, значит, как… Недаром она к шести Геньку ждала! И ведь даже ему, Ивану, соврала – видно, все ж таки не до конца верила.
– Что это, тварь, я тебя спрашиваю? – распалялся Силыч. – Ишь, крутит тут жопой… Покрути еще у меня… А ну, иди в комнату и сиди там! Не дай Бог нос высунешь, считай тогда – нет твоего щенка! А ты, голубок… – дождавшись, когда Надежда ушла, бандит с прищуром посмотрел на Ивана. – Егоза и Кощей – это ведь твоих рук дело. Видели тебя с Егозой на вокзале… Значит, помощничков от меня убрал, сам хотел все выведать… Да я хитрей тебя оказался, легаш!
Раничев усмехнулся:
– К органам внутренних дел отношения не имею.
– Молчи, тварь! После петь будешь…
Снаружи послышался шум двигателя, и дальний свет фар, пробежав, на миг озарил потолок и стены. Хлопнула дверца…
Силыч прикрутил керосинку и без лишних слов направил револьвер Ивану в лоб:
– Пикнешь – стреляю.
В окно постучали:
– Надя, открой. Это я, Кощей.
– Надежда, выгляни, – приказал главарь. – Посмотри, Кощей ли?
– Кощей, – подойдя к окну, тихо сообщила женщина. – Один. И чего на ночь глядя приперся?
– Не твое собачье дело! Откинь крючок – и живо в комнату, иначе…
– Ого! – войдя, изумился Кощей. – Я вижу, фартовые тут у вас делишки.
– Торгаш легашом оказался! – Силыч смачно сплюнул на пол.
– А я его и раньше подозревал. Слишком уж складно балакал.
– Ну, теперь отбалакался… А я‑то, дурак, думал – с чего это он меня водкой поил? В душу влезал, гад, расспрашивал… А человечек один незаметненький его с бригадмильцами в сквере видал, вот так‑то!
– С бригадмильцами?! – Кощей бросил на Раничева такой жуткий взгляд, что тот невольно поежился. Конечно, Иван мог бы сейчас попытаться убежать – выскочить в окно, к примеру. Но что будет с Надеждой и Генькой? Нет, уходить рано… Только лишь в крайнем случае… А стол, похоже, у Надежды крепкий… Бандиты переглянулись, и Раничев переместился чуть ближе к столу, услышав лишь свистящий шепот Кощея:
– Валим всех?
– Всех… – так же тихо отозвался главарь. – Трупы – в подвал, и сваливаем. Все равно уходить придется… А Корявого после разыщем.
– А ты б, Силыч, бабу‑то сначала попользовал, да и я кой‑кого, – гнусно захохотав, Кощей посмотрел на спящего. Раничев наклонился… И наган Силыча уперся ему прямо в лоб!
– Прощай, красноперый!
– Стойте! – в комнату быстро вошла Надежда – с распущенными волосами, она сбросила невесомый халатик на пол и погладила руками голую грудь.
– Ну дела! – удивленно прошептал Кощей, а Силыч, позабыв про Раничева, громко сглотнул слюну.
– Ну? – Надежда весело посмотрела на главаря. – Ты ж давно меня домогался.
Силыч обернулся, но вот Кощей по‑прежнему не спускал с Ивана глаз. И тем не менее момент был удачный… Пора – решил Раничев и резким движением опрокинул стол на залюбовавшегося голой женщиной Силыча. Бандит дернулся, и Надежда, схватив с плиты сковородку, изо всех сил двинула главаря по затылку. Силыч крякнул и, заваливаясь навзничь, выронил наган на пол.
– Стоять! – выхватив нож, визгливо завопил Кощей, пытаясь прикрыться мальчишкой…
Раничев, быстро подхватив с полу наган, выстрелил…
– Вот так, – как‑то отрешенно произнесла Надя, глядя на маленькую кроваво‑красную дырочку во лбу Кощея. – Хотели нас… а получилось, что мы их. Хорошо хоть Генька не видел…
– Мама… – промолвил во сне мальчик. – Мамочка…
– Да, – вытирая выступивший на лбу пот, улыбнулся Иван. – На поезд, похоже, вы уже опоздали. Когда следующий?
– В восемь утра.
– Отлично! Что ж, этих двоих – в подвал, да поужинаем.

Утром Раничев проводил их на поезд. Надю и проснувшегося наконец Геньку. Лично зашел в купе, закинул собранные чемоданы на верхнюю полку. Присел на дорожку.
Прошедшая по коридору проводница громко попросила провожающих покинуть вагон.
– Ну, пора, – Иван поднялся. – Счастья тебе, Надежда…
– И тебе…
– Пока, Генька!
– До свидания, дядя Иван. А вы к нам приедете?
– Постараюсь…
– Ой! – вдруг встрепенулась Надя. – Я же документы на Геньку из школы не забрала, забыла.
– Я заберу и вышлю на адрес вашей тетушки в Краснодар. Какой там адрес?
– Я напишу…
В купе заглянула недовольная проводница:
– Граждане, поезд сейчас отправляется. Вы ведь, кажется, провожающий, молодой человек?
– Ухожу, ухожу, ухожу… – взяв записку, Раничев выскочил в коридор. Оглянулся… Подбежавшая Надежда обняла его и, крепко поцеловав в губы, прошептала:
– Спасибо. Спасибо за все, Иван.
– Прощай, Надя…
Спрыгнув из тамбура, Раничев побежал по перрону, махая рукой уходящему поезду. Из окна, отодвинув занавеси, махали в ответ Надежда и Генька. Окутавшись паром, протяжно загудел локомотив.
– Ну, вот и все, – грустно улыбнулся Иван. – Все – для них, для Геньки с Надей. Ну а мне надобно еще кое‑что сделать…
Для начала он переоделся и поехал на такси в четвертую мужскую школу. Шли уроки, но дежурившая у дверей вахтерша – простоватая с виду бабуля – беспрекословно пропустила Ивана, видимо, приняв его за какого‑то большого начальника.
– А директора‑то нету, – прошамкала она. – В гороно уехавши.
– А кто есть‑то? – весело оглянулся Иван.
– Да Лаврентьевна, секретарша.
Лавреньтевна оказалась пожилой обаятельной дамой в темном полушерстяном платье. Услыхав Генькину фамилию, она кивнула, но выдать на руки документы отказалась наотрез – «не положено!».
– Ну хоть сами вышлите, – умоляюще сложил руки Ранчиев.
– Придет запрос – вышлем. Да вы не беспокойтесь, товарищ. Никогда еще не было, чтобы документы терялись. А Генька Лебедев парнишка славный. В хоре поет, на гитаре играет – вчера так одному товарищу из шефов понравился, что тот и не отходил от парнишки, даже на машине своей прокатил, говорят, до самого генькиного дома…
– Хороший человек, – усмехнулся Иван. – Так вы не подведете с документами‑то?
– Ну что вы, товарищ! Как можно.
– А директор ваш скоро будет?
– Да после обеда. В гороно поехал, завуча искать, старого‑то инфаркт недавно хватил.
– В гороно, значит…
Попрощавшись, Иван сел в такси – деньги еще оставались, а копить их было совсем ни к чему. Проехав с ветерком по Советской, свернули на Курдина – там Раничев забежал в магазин, а после – на Исполкомовскую, подкатив к четырехэтажному, ухоженному с виду, дому.
Поднявшись на третий этаж, Иван позвонил. Никто не спросил – «кто», но двери открылись. Раничев снял шляпу и улыбнулся, увидев на пороге высокого симпатичного парня с косым пробором и белесым шрамом на подбородке. На тщательно отглаженной выгоревшей гимнастерке виднелись нашивки за ранения, светло‑голубые глаза смотрели прямо, с прищуром.
– Вы к кому, товарищ?
– К тебе, – Иван усмехнулся – ситуация напоминала сцену в ресторане «Плакучая ива» из кинофильма «Бриллиантовая рука». – Не узнаешь, Гена?
– Нет… Впрочем, постой‑ка! Иван?! Черт побери! Ну, здорово! – друзья обнялись. – Чего встал на пороге? Проходи в комнату.
– Да, – Раничев с любопытством обозрел жилище Артемьева, хорошего парня, фронтовика, так помогавшего ему еще летом, и вот теперь, похоже, проигравшего карьерную битву.
– Говорят, схарчил тебя Вилен? – усевшись за круглый стол, прямо спросил Иван.
– Вилен? – Артемьев вдруг громко расхохотался и тут же помрачнел. – Если бы не Казанцев, так еще поборолся бы, а так…
– Не запил?
– Да ты что, Иван?! У меня ж сам знаешь, жена, дети. И черт с ней, с карьерой – на фронте‑то уж куда хуже было!
– Да, это уж точно, – Раничев поставил на стол бутылку. – Ну, за встречу‑то выпьешь?
– Спрашиваешь! Сейчас, разогрею картошку… Да, сало еще у меня есть, такое, брат, чудесное сало, тесть с Украины прислал… Не сало – чистый нектар…
– Да ладно ты, не суетись…
Наконец сели. Растеклась по стаканам прозрачная, словно слеза, водочка, дымилась в кастрюле желтая разварившаяся картошка, на отдельной тарелочке аппетитно розовели нарезанные пласты сала.
– Кто же так сало режет? – улыбнулся Иван. – Надо еще поперек.
Хозяин засмеялся:
– Ладно критиковать‑то. Ну, за встречу!
Выпив, Раничев с удовольствием закусил салом – и вправду чудесным и прямо‑таки тающим во рту.
Артемьев неожиданно строго посмотрел на гостя:
– Где же ты пропадал все это время?
– Да вот, помощником министра назначили, – не моргнув, соврал Иван.
Как ни странно, Артемьев поверил:
– То‑то я и смотрю, пиджачок на тебе не от «Москвошвеи»! Бостон?
– Он самый, – Раничев вальяжно потянулся.
– А знаешь, здесь про тебя такое болтали!
– Врали, – отмахнулся Иван. – Ты, Гена, россказням‑то всяким не сильно верь.
– Да я и не верю в общем‑то.
– Ну тогда – еще по одной, да расскажешь о житье‑бытье.
– А, было бы что рассказывать…
Рассказать все ж таки пришлось, больно уж настаивал Раничев. Как выяснилось, давно подкапывающийся под служебное кресло Артемьева Вилен все ж таки добился своего при помощи интриг и доносов, ну и, конечно, при содействии первого секретаря горкома Казанцева, чьим преданным лизоблюдом он давно был и всячески это подчеркивал. А Казанцев таких любил.
– Вот, не приложу теперь ума, куда и податься? – Артемьев невесело усмехнулся. – Прямо хоть в землекопы иди… А что? На завод‑то мне теперь ходу нет…
– А у тебя образование‑то какое, Гена? – хитро прищурился гость.
Геннадий расхохотался:
– Почти высшее, почти гуманитарное… Учусь на заочном, в университете.
– А факультет?
– Исторический…
– Вона как! Подходяще… Завучем в школу пойдешь?
– Да с удовольствием! Только кто возьмет‑то?
– Э, не гони волну, Гена! Телефон в квартире имеется?
– Да, в коридоре…
– Ну ты пока еще сала порежь, а я…
Иван вышел в коридор и, обнаружив висевший на стене черный эбонитовый аппарат, набрал номер:
– Четвертая мужская школа? Это из горкома говорят, Сидоров Иван Петрович, зам второго секретаря по физхимчасти. Директор уже пришел с совещания? Дайте‑ка его… Здравствуйте. Ну как, отыскали завуча? Нет… А что так? Все женщин предлагают, а вы мужчину хотите. Ай‑ай‑ай… Чем же это вам женщины‑то не угодили? Да понимаю, что школа у вас мужская, в курсе… Ладно, пойдем вам навстречу. Есть у нас на примете мужчина – молод, фронтовик, университет в столице заканчивает. Когда подойти? В девять, со всеми документами? Отлично… Да не благодарите, не надо.
Повесив трубку на рычаг, Иван довольно потер руки и вошел в комнату:
– Ну что, налил? Впрочем, не увлекайся, тебе на работу завтра, к девяти часам. Четвертую мужскую школу знаешь?
– Ну?!
– Вот туда и пойдешь, завучем…
– Ну спасибо, друг!
– Спасибо в стакане не булькает… Ну, за твою будущую службу на поприще народного образования! Да… – Иван задержал стакан. – Там, в школе, в восьмом «А» пацан один есть, Юрик Вольский, ты его не обижай, лады?
– Лады!
Друзья выпили.
Вечером – нет, уже не вечером, а пожалуй что и ночью, Раничев наконец избавил свое жилище от трупов. Обильно полив мертвые тела водкой, под покровом ночи перетащил по очереди к ручью да не говоря худого слова бросил в холодную черную воду. Плывите, голуби. Жили вы хреново, всю свою мерзкую жизнь людям пакостили… и в смерти не заслужили ни одного доброго слова.
Иван постоял немного на берегу, посмотрел на желтые звезды и, сплюнув, быстро пошел к дому – замерз, однако!
Оставалось последнее – главное – дело. Впрочем, нет, еще кое‑что нужно было не позабыть. Отыскав в Генькином столе чистую тетрадь и конверты, Иван обмакнул в чернильницу перо и вывел:
– Москва, Кремль, в комиссию по партийному контролю при ЦК ВКП(б).
Дорогие товарищи, как старый партиец, неравнодушный к нашему общему делу, спешу предостеречь вас о некоем гр‑не Вилене Александровиче Ипполитове, который уже давно является скрытым троцкистом и ведет активную разлагающую работу, окопавшись в профсоюзном комитете лесхимзавода…
Сделав несколько копий, Раничев распихал листки по конвертам – тов. Маленкову, тов. Берии, в местную и краевую газеты… Не арестуют, так хоть нервишки гаду попортят!
Ну, пожалуй, теперь действительно все… Иван поднялся наверх, принес из мансарды патефон и поставил диск Гленна Миллера с музыкой из кинофильма «Серенада солнечной долины»… И до утра слушал.
А утром, прихватив с собой патефон и пластинки, ровно в восемь тридцать утра уже входил в один из кабинетов следственного отдела…
– Товарищ Петрищев?
– Он самый, – сидевший за большим конторским столом худощавый мужчина в темном костюме с коричневым галстуком, оторвавшись от бумаг, поднял глаза.
– Вам чего, товарищ? – он с изумлением взглянул на патефон, который Раничев уже пристроил на один из стоявших у стены стульев.
– А вы меня не узнаете, Андрей Кузьмич? – Иван взял стул и нагло уселся перед следователем. – Раничев, Иван Петрович, помните?
– Нет, не узнаю… Товарищ, вы мешаете работать!
Раничев снял шляпу:
– А если мысленно пририсовать мне бородку и чуток удлинить волосы… Ну? Неужто лесочек забыли?!
Следователь вздрогнул:
– Неужели… Неужто….
– Ну, наконец‑то, вспомнили. А я ведь к вам не просто так, Андрей Кузьмич!
Петрищев, наконец, овладел собой и кивнул:
– Как же, как же, помню? Мы ведь вас в розыск объявили… Что, надоело бегать?
– Честно признаться, вы себе даже не представляете, как!
– Ну‑ну… Чистосердечное писать будете?
– Для начала кое‑что хочу пояснить по музейному делу!
– Вот как? – следователь обрадованно вскочил. – Вот это разговор! Давно бы так.
– Для начала запишите, музей взяла шайка некоего Гунявого, знаете такого? Они все сейчас где‑то на югах.
– Кто же не знает Котьку Гунявого? – пригладив редкие волосы, улыбнулся Петрищев. – Немало нам крови попортил, сученок. А вы, значит, Иван Петрович, с ним связались?
Ничего не ответив, Раничев достал из кармана перстень:
– По делу Корявого такой проходил?
– Вы и Корявого знаете? Ну и фрукт…
– Достаньте, сравним…
– А…
– Доставайте, доставайте, не бойтесь… Вот, гляньте‑ка, еще один…
Второй перстень Иван положил на стол, рядом с первым…
Осторожный Петрищев куда‑то позвонил по телефону и, дождавшись прихода парочки милиционеров в форме, коих тут же усадил у стены, открыл сейф…
Третий перстень присоединился к своим родным братьям…
– Ну вот, – удовлетворенно кивнул Иван и, сняв со стула патефон и пластинки, поставил все на стол.
– Это еще зачем? – скривился следователь.
– Сейчас увидите… – Раничев накрыл все три перстня ладонью и тихо произнес заклинание. – Ва мелиск ха ти джихари…
Грянул гром, сверкнула синяя молния, и черный дым…

Глава 18
Осень 1405 г. Великое Рязанское княжество. Серенада солнечной долины

И темной ночью, и самым светлым днем
Так хорошо иметь свой дом.
Андрей Макаревич
Родной дом

…окутал кабинет следователя Петрищева.

А Иван очнулся в амбаре, за несколько секунд до взрыва… Вот она, граната… а вот мальчишка… Иван побыстрее – пока перстни еще светились – ухватил парня за волосы:
– Ва мелиск ха ти джихари…
Они успели за секунду до взрыва…
Очнулись где‑то в стогу за городом, выбрались – по полю уже бежали люди.
– Господи, никак Гумново?! – узнавая своих оброчников, улыбнулся Иван.
А уж оброчные‑то его поначалу не признали – как же, бритый! – едва бока не намяли, хорошо хоть Пронька поблизости случился, признал своего боярина.

Жена, дражайшая боярыня Евдокия, дома, не стесняясь дворовых, бросилась на шею:
– Любый мой, любый…
– Детушки как, Евдокся?
– Спят…
Старая нянька Настена поклонилась боярину в пояс. Улыбнувшись жене, Иван направился в детскую… Пронька догнал его на полпути:
– Там, во дворе, Мавря, колдунья…
– Зови! Впрочем нет, спущусь сам…
Старая ведьма в глухом, накинутом на голову капюшоне, стояла посередине двора и… улыбалась.
– Ты отвел беду, – тихо произнесла она. – Ровно в полночь двери закроются… закроются навсегда.
– А мои дети?
– Они будут жить и станут великими и славными витязями.
– Слава Богу!
Старуха пристально посмотрела на Раничева:
– У тебя осталось еще одно дело.
– Как так? – вскинул глаза Иван.
– Деньги… бумажный сор… Ты должен избавиться от него…
– Какие деньги?
– Найдешь… А как избавиться – знаешь.
Ведьма вдруг исчезла, словно ее и не было. Отвела глаза, – догадался Иван. Однако какие еще деньги?
Поднявшись в хоромы, он тщательно проверил карманы пиджака и брюк… так, одна мелочь…
Иван взял в руки конверт с пластинкой… показалось, уж больно толстый. Вытряхунл – ну точно, вот они, денежки… и много – три тысячи в купюрах образца сорок седьмого года! Завернутые в детскую газету «Пионерская правда»… Знакомая, черт возьми, газетенка! И записка… Маленький, торопливо вырванный из блокнота, клочок:
«Это тебе, Иван. Поверь, мне на жизнь хватит. Спасибо за все, надеюсь, еще увидимся. Надя»…. Надя… И деньги, завернутые в «Пионерскую правду»… Иван знал что делать. Накинул на плечи синий опашень, прихватил кольцо с голубым камнем…
– Ва мелиск ха ти джихари…
Синим ветром мелькнул опашень…
Раничев сразу и вернулся – только теперь перстни уже не светились. Ни один. А ночью была страшная гроза.

Иван наслаждался жизнью, растил детей и был добрым боярином для своих крестьян. А врагов и завистников быстро отвадил. Сам князь Федор Олегович уважал его, а думный дворянин Хвостин стал крестным отцом народившейся дочки. Все было хорошо, понятно и славно, лишь по праздникам из раничевских хором, пугая собак и слуг, доносились странные звуки.
Оркестр Гленна Миллера исполнял «Серенаду солнечной долины».